Золотая:
опыт постижения семантики

Труды Семинара по биогерменевтике
Санкт-Петербургского союза ученых

Vilnius 

VLANI

2000

Теоретическую биологию
через рисунок на обложке,
дарованный Семинару,
представил художник

Г.А. Израилевич	

Идея рисунка принадлежит
Семинару по Биогерменевтике.

 Семинар по биогерменевтике
Санкт-Петербургского союза ученых
 Издательство АB “VLANI”

Серия Золотая Корона

Vilnius, 2000

ISBN 9986-606-12-8
UDK 808.2-54
О61
Тираж  -   100 номерных экземпляров.
Экземпляр №
Золотая: 
опыт постижения семантики

Труды семинара по биогерменевтике
Санкт-Петербургского союза ученых

Под редакцией С.В.Чебанова

Vilnius 

VLANI

2000

Содержание

Введение. С.В.Чебанов 
В.А.Дымшиц. Золотая
А.В.Крусанов. Золотая мишура
С.В.Чебанов. Что такое “золотая”?
Т.В.Черниговская. Сколько джокеров в колоде?
А.М.Парачев. Размышление о золотой: черная
А.Е.Седов. Реплика на статью С.В.Чебанова
Т.Д.Вышенская. О статье С.В.Чебанова “Что такое “золотая”?”
Г.Я.Мартыненко. “Золотые” смыслы русской речи в статистическом измерении
Л.Б.Жуков. Золотой, как условие жизни
Н.А.Абельская. Не все то золото, что блестит
Б.Ф.Шифрин. “Золотая”: материалы к герменевтике эпитета.
Л.Н.Березовчук. “Золотая” смальта (светоносность символического пространства)
М.В.Каменкович (Трофимчик). Золотая заря. Золотая краска. Смыслы золота. (Из “Книги Закатов”)
Л.Ф.Чертов. Золотое крытие и краски палитры
Л.В.Зубова. Оппозиция “золотой – серебряный”
Б.Ф.Шифрин. О синестетических аспектах эпитета “золотая” (в связи со статьей Л.В. Зубовой)
А.Д. Ярмоленко. “Золотая пропорция” и солярный универсум Древнего Египта
А.В.Крусанов. Спор “Золотой Явы” с “Золотой Яффой” (по материалам старых газет)
А.В.Гогин. К проблеме онтологических оснований феномена амбивалентности: “золотая”
Приложение
С.В.Чебанов. Семинар по биогерменевтике Санкт-Петербургского союза ученых. Историческая справка.
Сведения об авторах

Введение

Настоящий сборник содержит материалы разработки Семинаром по биогерменевтике указанной в названии темы. Как и всегда выбор этой темы для обсуждения на Семинаре инициирован одним из участников. Обстоятельства летнего времени определили заочное, письменное ее обсуждение. Часть обсуждений проведена по электронной почте. В обсуждении приняли участие не только постоянные участники Семинара, но и его друзья и гости. В итоге получился сборник, который довольно хорошо отражает общий дух Семинара – разносторонность рассмотрения проблемы, специфические амплуа и стилистику участников, принципиальную междисциплинарность.
Это уже второй сборник Семинара. Первый вышел в 1996 г.
Естественно, что публикация всякого сборника требует унификации оформления входящих в него текстов. Это относится и к настоящему сборнику. Тем не менее, по возможности сохранены особенности графики, расположения текста на странице и даже орфографии, которые были существенны для авторов (иногда это оговорено особо).
Необходимо отметить, что в тех случаях, когда обсуждаются чисто семантические проблемы, все формы (золотой, золотая, золотое, золотые во всех падежах) рассматриваются  как эквивалентные, в некоторых других их приходится различать.
Общая редакция Сборника осуществлена С.В.Чебановым, набор текста и корректура – М.В.Изюмовой.
Семинар приглашает желающих продолжить обсуждение темы. Наиболее значительные отклики могут быть опубликованы в будущем.

С.В.Чебанов

В.А.Дымшиц

Золотая

Такого слова в словаре нет, есть “золотой”, и далее: -ая, -ое. Такое преимущество прилагательных мужского рода, очевидно, не нравится феминисткам, но, увы, правило есть правило.
Все же есть сфера, в которой “золотая” имеет свои собственные значения и смыслы, выступая не как прилагательное, но как средство для волшебных превращений. Например, “золотая рыбка”. Здесь слово “золотая” вовсе не означает, что рыбка сделана из золота, что она имеет золотистый цвет или что это превосходная (типа “золотые руки”) рыбка. Точнее означает все это плюс еще нечто. Золотая рыбка – это золотая рыбка. 
Алхимики искали философский камень, который, прикасаясь к неблагородным металлам, превращал их в золото.  Перед нами обратный случай: прикосновение слова “золотая” превращает обычную рыбку в рыбку философскую.

А.В.Крусанов

Золотая мишура

Понятие “золота” в незапамятные времена, оторвавшись от реального куска металла, проникло в культурное пространство и обрело там самостоятельное существование, столь же разнообразное, как и его материальный одноименный родственник – все, что попало в это культурное пространство, существует вполне самостоятельно, мигрирует, размножается, мутирует, умирает и возрождается, но уже не имеет отношения к исходной реальности. Между изначальной золотой жилой или россыпью и, скажем, золотым характером нет прямой родственной связи. Мы попытаемся проследить те странствия по культурному пространству, которые с необратимым изменением семантики проделало понятие “золота”.
При чрезвычайно широком распространении эпитета “золотая” (-ой, -ое, -ые), его смысловые пласты можно классифицировать следующим образом:
1. 	Самое простое  по материалу изготовления:  золотая фольга, золотая проволока, золотой порошок, золотые часы, золотая чаша, золотой шлем и т.п.
2. 	Цветовая ассоциация: золотой ранет, золотые искры, золотой рассвет, золотые листья, золотые кудри, золотая рыбка, золотые плоды и др.
3. 	Ассоциация на высокую стоимость, дороговизну: золотые цены, разве эта вещь золотая?
4. 	Ассоциация на высокую ценность или значение чего-либо: на вес золота, “золотая грамота”, золотая медаль, золотая награда.
5. 	Указание на прибыльность, богатство: золотой телец, золотое дно, золотой дождь, золотые россыпи, золотые горы, золотой мешок,
6. 	Указание на лучшее в своем роде: “золотая библиотека” (книжная серия), “Золотая книга лучших сказок мира” (М., 1997), “Золотая книга народной медицины” (М., 1999), “Золотая полка фантастики” (книжная серия), золотой призер и т.п.  
Все это наиболее очевидные отражения в культурном пространстве различных семантических пластов, связанных с понятием “золото”. В обыденной жизни это понятие существенно расширялось и видоизменялось, проникнув в этическую и эстетическую области жизни, став мерилом душевных, духовных, деловых качеств, умственных способностей. С изменением контекста меняется и семантика.
7. 	Отрицательные качества:
 ассоциация на интерес к золоту криминального мира: Сонька -золотая ручка,
 брезгливость: золотая рота (бродяги, босяки, нищие)
 упрек в мотовстве: золотая молодежь.
8.	В значении дорогой, любимый: золотой ты мой, золотой ребенок.
9.	В значении гармонии, красоты, совершенства: золотое правило, золотая душа, золотое сердце, золотая середина, золотой характер, золотые слова.
10.	 В значении счастливый, цветущий, великолепный: золотые дни, золотые времена, золотой век.
Следуя языковой традиции, можно утверждать, что возникновение нового смыслового значения, новой семантики означает рождение нового слова или словосочетания, даже фонетическая его сторона не изменяется. Это явление прослеживается на ряде ярких примеров: ключ  1) дверной ключ, 2) ключ к шифру, 3) родник; крыша  1) часть здания, 2) (перен.) голова, 3) (перен.) юридическая и силовая защита и поддержка и т.д.; золотые часы  1) часы из золота, 2) очень дорогие часы, 3) счастливое время. Однако, чрезмерная полисемантичность при неизменной фонетической стороне приводит к эффекту десемантизации, обессмысливанию и превращению слова в расплывчатое эмоциональное пятно, ничего конкретно не означающее и способное образовывать бесчисленное множество грамматически допустимых словосочетаний, словесных пар, не имеющих при этом какого-либо определенного смысла или же, если угодно, создающих этот смысл в момент соединения по прихоти их создателя. Прилагательное “золотая” (-ое, -ой, -ые) иллюстрирует эту способность с исчерпывающей полнотой. В качестве примера дадим названия литературных произведений:
"Золотой осел" (Апулей); "Золотая земля" (Г.Бударов. М., 1963); "Золотой шлях" (С.Борзенко. М., 1958); "Золотой берег" (С.Демурханашвили. М., 1973); "Золотой пояс" (Д.Еремин. Л., 1972); "Золотой поезд" (В.Матвеев. Л., 1967); "Золотая весна" (Х.Намсараев. М., 1950); "Золотая Олекма" (В.Саянов. Л., 1936); "Золотая долина" (Х. Тапалцян. М., 1959); "Золотая метель" (М.Шаповал. М., 1970); "Золотая" (Б.Раевский // Огонек, 1963, № 13); "Золотая баба" (В. Антонов // Простор, 1963, № 3); "Золотая гора" (Ю.Кузнецов // Москва, 1976, № 3); "Золотая колыбель" (Х.Кашкр //Волга, 1969, № 5); "Золотая моя колыбель" (А.Генетулин // Наш современник, 1982, № 10); "Золотая наша железка" (В. Аксенов // Юность, 1989, № 6-7); "Золотая Одиссея" (С.Цикора // Известия, 1970, № 251); "Золотая птица" (И. Есерберлин // Простор, 1976, № 3-4); "Золотая четверка" (Э.Фиккер //Простор, 1967, № 1-2); "Золотая чума" (В.Соловьев //Театр, 1952, № 9); "Золотое горлышко" (Т.Грекова // Дон, 1973, № 7); "Золотое озеро" (В.Вахрушев // Алтай, 1951, № 5); "Золотой конь" (В.Костылев // Полярная звезда, 1971, № 3); "Золотой круг" (А.Алдан-Семенов // Вокруг света, 1963, № 10-12); "Золотой лебедь" (И.Гоголев // Полярная звезда, 1966, № 4); "Золотой лев" (Карелин Л. // Наш современник, 1968, № 1); "Золотые просеки" (В.Стариков // Москва, 1961, № 3).
Не менее показательны названия кинофильмов:
"Золотая речка" (1976, Центральная киностудия им. Горького); "Золотая пропасть" (1980, Азербайджанфильм); "Золотая Венера" (1939, франц.); "Золотая каска" (1952, франц.); "Золотая крепость" (1974, индийск.); "Золотая ночь" (1976, франц.); "Золотая пасть" (1962, бразил.); "Золотая симфония" (1956, австр.); "Золотая тропа" (1945, русск.); "Золотая юрта" (1961, ГДР-монг.)
Песни:
"Золотая горка" (Д.Тухманов-Ю.Энтин); "Золотая даль" (Е.Дербенко); "Золотая зрелость" (П.Зубарев); "Золотая иволга" (В.Богданова); "Золотая Керчь" (А.Экимян); "Золотая лесенка" (А.Строгов); "Золотая лестница" (Ю.Антонов); "Золотая Москва" (А. Рзаева); "Золотая моя сторона" (Г.Цыбульский); "Золотая песенка" (Т.Смирнова); "Золотая Сибирь" (Н.Баландин); "Золотая тайга" (В.Пушков); "Золотая тишина" (Е.Голубев); "Золотая Украина" (С.Прокофьев); "Золотая Фергана" (К.Хачатурян); "Золотая шайба" (С.Соснин); "Золотое танго" (А.Бабаджанян); "Золотой" (башк. нар. песня) и т.д. и т.п.
Для того, чтобы убедиться в легкости словообразования с прилагательным “золотая” (-ое, -ой, -ые), достаточно в порядке эксперимента приставлять это слово подряд ко всем существительным содержащимся в орфографическом словаре. Вот так:
золотой абажур, золотой абажуродержатель, золотой абажурчик, золотой абаз, золотой абазинец, золотая абазинка, золотой абан, золотой абака, золотой аббат, золотая аббатиса, золотое аббатство, золотая аббревиатура, золотая аббревиация, золотая абдикация, золотой абдомен, золотой абдуктор, золотая абдукция, золотой абелит, золотая аберрация, золотой абзац, золотой абиетин, золотая абиотрофия, золотой абитуриент и т.д., пока не надоест.
Существительных несовместимых с понятием “золотой” найти не удалось. Тут были и золотая гнусь и золотая двусмысленность, золотой бессребреник и золотая загибщица, золотой засос и золотой инсинуатор, золотая калоша и золотая мымра, золотое отступление и золотая похоть, очень понравилось золотое соавторство.
Смысловая неопределенность этих словосочетаний позволяет акцентировать их эмоционально-эстетическую окраску,  которую придает им эпитет “золотая” (-ое, -ой, -ые). Между “мымрой” и “золотой мымрой” в эмоционально-эстетическом плане разница огромна, и эта окраска, несомненно, вносит свой вклад в рождение новых смыслов. “Золотая мымра” расплывчата, полисемантична и порождает совершенно особый ассоциативный ряд. Возникает новое смысловое поле, которое можно принудительно сузить фиксацией одного из возникших значений. Но часто пользуются (особенно поэты) именно смысловой расплывчатостью, используемой как художественный прием, усиливающий эмоционально эстетическую окраску текста. Видимо, по этой причине наибольшее распространение эпитет “золотой” (-ая, -ое, -ые) получил в художественном творчестве и гораздо меньшее – в точных и естественных науках (математика, химия, физика, астрономия), сравнительно мало обращающих внимание на эмоционально-эстетическую основу оформления результатов своих работ. В области точных наук используются лишь термины "золотое сечение", "золотая пропорция", а в естественных науках прилагательное "золотой" (-ая, -ое, -ые) используется лишь в физическом смысле "содержащий золото". Для астрономии, пожалуй, единственное исключение составляет пришедшее из астрологии название созвездия южного полушария "Золотая рыба".
Представляет интерес распространение прилагательного "золотой" (-ая, -ое, -ые) в других областях человеческой деятельности.
В ботанике и зоологии использование эпитета "золотой" обусловлено в большинстве случаев цветовой ассоциацией.
Растения:
Золотая лиственница – лиственница Кемпфера; Золотая печать (желтокорень) – травянистое растение сем. лютиковых; Золотая розга – травянистое растение рода золотарник; Золотое дерево – декоративный кустарник, сем. деренных; Золотой дождь (золотой овес) – одно из названий селекционных сортов овса; Золотой дождь (ракитник) – кустарник семейства бобовых; Золотая слива (икако) – вид сем розоцветных; Золотая трава (василистник) – род сем. лютиковых; Золотой корень – корневище родиолы розовой; Золотой колосок (душистый колосок) – многолетний колосковый злак; Золотой шар (рудбекия) – сорт декоративного растения.
Животные:
Золотая макрель – рыба отряда окунеобразных; Золотая рыбка – одомашненная форма китайского золотого карася.
Обозначив область использования интересующего нас термина, мы не ставим себе целью дать здесь исчерпывающий перечень конкретных названий.
В топонимике имеются следующие названия населенных пунктов:
Золотая балка – ж/д станция (Севастополь); Золотая балка – Херсонская обл., Нововоронцовский район; Золотая гора – Саратовская обл., на реке Латрык; Золотая гора – Амурская обл., Зейский район; Золотая долина – Приморский край, Партизанский район; Золотая коса – Ростовская обл., Неклиновский район; Золотая нива – Кокчетавская обл., Велихановский район; Золотая нива – Омская обл., Оконешниковский район; Золотая слобода – Тернопольская обл., Козовский район; Золотая сопка – Челябинская обл., Троицкий район; Золотая степь – Саратовская обл., Золотое – Луганская обл., Первомайский район; Золотое – Курганская обл., Макушинский район; Золотое – Ровенская обл., Дубовицкий район; Золотое – Саратовская обл., Красноармейский район; Золотое поле – Крымская обл., Кировский район; Золотое руно – Ростовская обл., Заветинский район; Золотой – ж/д станция, Куйбышевская обл., Шигонский район; Золотой – Хабаровский край; Золотой ключ – Бурятская обл., Прибайкальский район; Золотой колодезь – Донецкая обл., Добропольский район; Золотой – насел. пункт на о. Итурп (Курильские острова); Золотой пляж – Челябинская обл., Миасский район; Золотой поток – Тернопольская обл., Бугачский район; Золотые пруды – Донецкая обл., Александровский район. 
Из географии можно привести и другие примеры: 
Остров Золотая коса (Нижний Новгород), мыс Золотой (Приморье), Золотой хребет (Чукотка), река Золотая (Кольский п-в, впадает в Баренцево море), гора Золотой Камень (Север Среднего Урала), Золотой берег (бывш. колония в Зап. Африке), Золотая липа (левый приток Днестра), река Золотой Китат (северо-восточнее Кемерово). 
Добавим сюда также бухту Золотой рог (Босфор и залив Петра Великого, Японское море), пролив Золотые ворота (запад США) и т.д. К топонимике следует отнести и Золотой курган под Симферополем и Золотые ворота (архитектурный памятник) в Киеве и Владимире на Клязьме.
Улицы: ул. Золотая (Москва); ул. Золотая (Курск); ул. Золотая (Броды, Львовская обл.)
По-видимому, улиц с использованием эпитета "золотой" (-ая, -ое, -ые) гораздо больше. Здесь дана лишь случайная выборка для указания на область применения термина.
Фамилии. На сегодняшний день в Санкт-Петербурге фамилию Золотой носят около 20 мужчин, и фамилию Золотая  около 25 женщин. Данных по другим городам и населенным пунктам собрать не удалось по техническим причинам, но очевидно, что Санкт-Петербург не исключение, а скорее частный случай более широкой тенденции.
Область производственной и торговой деятельности также попадает в сферу нашего внимания. Прежде всего, это названия фирм и продуктов. Например:
АОЗТ "Золотая долина" (Новосибирск, Золотодолинная ул., 101); ТОО "Золотое время" (Москва, Б.Саввинский пер., 9); ИЧП "Золотой корень" (Самара, ул. Авроры, 110); АООТ "Золотой ключик" (Нефтегорск, Самарской обл., ул. Промышленности, 2); АОЗТ "Золотая пятерка" (Москва, Шелапутинский пер., 1); шахтоуправление "Золотое" (Украина, Луганская обл., г. Первомайск, пос. Золотое, ул. Ушакова, 19); АОЗТ "Золотое руно" (Украина, Донецк, ул. Бахметьева, 24); фирма "Золотой стандарт" (Москва, ул. Краснодонская, 24); ресторан "Золотой" (Москва, Кутузовский пр., 5/3); АО "Золотой шар" (Москва); ассоциация "Золотой клуб России" (Москва, Мясницкая, 35); кафе-ресторан "Золотая Панда" (Петербург, Казанская, 34); клуб "Золотая шайба" и т.д.
Это лишь некоторые современные организации, учреждения и предприятия, не учитывая бесчисленных кафе "Золотая осень", как закрывшиеся, так и ныне существующие. В Санкт-Петербурге по состоянию на 2000 год зарегистрировано 41 учреждение (кафе, магазины, студии, салоны, агентства и т.п.),  в названиях которых содержится эпитет "золотая" (-ой, -ое, -ые).
Что касается продуктов питания, то по изобилию и разнообразию названий с употреблением прилагательного "золотой" (-ая, -ое, -ые) эту область можно сопоставить лишь с областью художественного творчества.
Водка: "Золотой корень"; "Золотая Русь" (Н-Новгород); "Золотое кольцо".
Шампанское: "Золотая коллекция".
Напиток десертный: "Золотая осень" (Владивосток).
Коньячный напиток: "Золотой витязь" (Краснодар).
Напиток крепкий плодовый: "Золотой ранет" (Краснодар).
Бальзам: "Золотые рога" (Барнаул); "Золотые рога Алтая" (Барнаул).
Экстракт плодово-ягодный: "Золотая осень" (Томск).
Напиток медовый: "Золотой улей" (Волгоград).
Пиво: "Золотая бочка"; "Золотое светлое"; "Золотой лиман" (Краснодар); "Золотая нива" (Краснодар, Москва); "Загорьевское золотое" (Москва); "Золотой орел" (Саранск); "Клинское золото" (Клин); "Софийское золотое" (Москва).
Минеральная вода: "Золотой колос" (Москва).
Масло подсолнечное: "Золотое кольцо", "Золотая семечка".
Боржоми: "Золотой".
Чай: "Золотые лепестки"; "Золото джунглей"; "Золотой слон" (Уфа); "Золотой лев" (Уфа); "Золотой дар Уралу" (Челябинск).
Конфеты: "Золотая нива"; "Золотой ключик"; "Золотые шары"; "Золотой Улей"; "Золотой теленок" (г. Чехов, Московская обл.).
Торты: "Золотая осень" (Тольятти), "Золотой ключик".
Шоколад: "Золотой фонд".
Рис: "Золотой"; "Золотистый".
Какао-порошок: "Золотой ярлык".
Табачные изделия: "Золотое руно", "Ява золотая".
Джем персиковый: "Золотой фазан".
Макароны: "Дар золотых полей".
Промышленные товары более скупы на "золотые" обещания, но и здесь можно найти:
средство пеномоющее "Золотая рыбка" (Хабаровск); комплект подносов "Золотое кольцо" (СПб); двухдвигательный самолет Т-106 "Золотой орел -2".
Для названий продуктов торговли характерной особенностью являются использование устоявшихся популярных словосочетаний ("Золотой ключик", "Золотое кольцо", "Золотая осень" и др.), затертых и обессмысленных бесконечным употреблением. Впрочем, то, что является неизбежной смертью для художественного творчества, опускаясь в массы, обретает вторую жизнь после смерти, тиражируясь на конфетных обертках, аляповатых коробках и бутылочных этикетках. Это уже вторичное, а иногда и третичное употребление некогда художественных образцов.
Посмотрим, что происходит с семантикой словосочетаний растиражированных торговыми названиями. Прежде всего, название отрывается от конкретного образа и механически соединяется с товаром. Понятно, что торт или конфету "Золотой ключик" никто не воспринимает ни как "ключ", ни как "золотой ключик для открывания сказочной дверцы". Если здесь и есть смысл, то это весьма тонкая метафора, упорядочивающая торт или конфету сказочному "золотому ключику" для открытия двери в страну вкусового удовольствия. Но вряд ли кто-нибудь из покупателей задумывается об этом. Для них название товара – это просто способ отличить один сорт изделий от другого. Если бы товары вместо названий имели просто порядковые номера, процесс покупки не изменился бы. Название товара несет на себе не абстрактную семантику, заложенную в названии, а главным образом качества присущие продукту. Семантика, заложенная в названии товара, дает лишь эмоционально-эстетическую окраску этому товару и только где-то на пятом плане  смутные ассоциации с какой-то историей про Буратино. Исключительно в этом контексте осмыслен спор о том, что лучше: "Золотая осень" или "Золотой ключик". Таким образом, отходит на задний план семантика названия, заложенная непосредственно в словосочетании, а на первый выступают разнообразие качества товара (вкус, цена, вес и т.п.), и именно они определяют новый смысл словосочетания, порой заставляют играть его новым неожиданным блеском:
•	Почем "Золотая Русь"?
•	Все уже продано. Остался "Санкт-Петербург".
•	Давайте "Санкт-Петербург" и еще "Золотой фонд" на закуску.
Где происходит сей диалог у вино-водочного прилавка или на тайных переговорах по переделу мира?
Смена контекста неизбежно приводит к изменению смысла. Значения двух "Золотых ярлыков" ни в чем не совпадают, если под этим названием одновременно сосуществуют какао и копченая колбаса. "Золотая осень" может быть одновременно сладкая как конфета, большая как торт, крепкая как напиток десертный, концентрированная как экстракт плодово-ягодный. "Золотое кольцо"  крепкая как водка, липкое как масло подсолнечное, длинное как туристический маршрут, дорогое как ювелирное изделие, с дыркой посередине как пространственное тело и т.д.
Процедура официальной регистрации превращает товарный ярлык в товарный знак, в котором фиксируется не только само словосочетание, но и его графическое оформление, цвет, фон, шрифт, дизайн и т.п. вещи. Изменение этих компонентов (например, шрифта и цвета) влечет смену визуального восприятия и означает создание нового товарного знака при неизменном словосочетании. При этом вполне обоснованно учитывается значение смысловой нагрузки цвето-графического оформления. О популярности эпитета "золотая" (-ой, -ое, -ые) в товарных знаках свидетельствует тот факт, что в 1991-1997 годах в России с этими эпитетами было зарегистрировано 76 товарных знаков, а в 1998-1999  уже 209. Среди них встречаются:
Золотая; Золотая крышечка; Золотая сосна; Золотая тигрица; Золотая корона; Золотая лань; Золотая рента и т.п.
Жизнь товарного ярлыка пуста по сути и многосмысленна по приложению его к различным товарам. Утеряв смысл, заложенный непосредственно в словосочетании, он может вернуть его, только перестав быть ярлыком. В этом аспекте товарный ярлык схож с названием художественного произведения, также легко изменяющего смысл. Например, словосочетание "золотая паутина" может быть поэтическим образом, обозначающим цветовой оттенок паутины в лучах солнца или фонаря, но в другом контексте может означать власть золота опутывающую людей, попавших в его сети. С точки зрения фонетики, словосочетания "золотая паутина" или "золотая осень"  единственны в своем роде. Согласно же языковой традиции, с точки зрения семантики, словосочетаний "золотая паутина" уже как минимум два, а "золотых осеней", видимо, насчитываются десятки, если не сотни.
Еще более сложная картина наблюдается, когда слово "золотая" (-ой, -ое, -ые) становится именем собственным. О том, что качества присущие личности переносятся на имя собственное, свидетельствует о появлении в языке имен нарицательных: Иуды, Колумбы, Лобачевские, Шерлоки Холмсы, Пинкертоны и т.п. Тоже самое относится к названиям улиц, ставших нарицательными: Бродвей, Дерибасовская и др. Не надо никаких ссылок на языковую традицию, чтобы понять, что Анна Михайловна Золотая совершенно отличается от Глафиры Потаповны Золотой и от множества других однофамильцев, и качества их личностей точно также, хотя и в меньшей степени, переносятся на их фамилии. Московская улица Золотая точно также уникальна и отличается по внешнему виду и часто дурной славе от других одноименных дорог, улиц и аллей. О семантике названий художественных произведений (рассказ Б.Раевского "Золотая") и товарных знаков мы уже говорили. Географические названия (река Золотая), строго говоря, не нуждаются в какой-либо семантике. Исполняя роль имени или ярлыка, они могут быть наполнены смыслом также как товарный ярлык или фамилия, но могут существовать и существуют даже после утраты изначального смысла, поскольку этот смысл никак не влияет на функциональную и условную роль географического названия.
Мы рассмотрели не все области применения слова "золотой" (-ая, -ое, -ые), поскольку оно может употребляться практически в любой сфере человеческой деятельности (экономической, военной, религиозной, спортивной, фестивали, конкурсы и др.),  в одних  больше, в других  меньше. Однако, чемпионом среди них, видимо, остается искусство, где золотые эпитеты культивируются с особой заботой и разнообразием. Искусство же является культурным рассадником, откуда эти эпитеты мигрируют в другие сферы человеческой деятельности, в какой-то степени эстетизируя последние. Возможно, что различная мера потребности в подобной эстетизации предопределяет скорость и объемы заимствования "золотой" терминологии или изобретения собственной. Во всяком случае, словесная "золотая лихорадка" не грозит тем сферам деятельности, где и сегодня малоупотребительны "золотые" эпитеты (наука). Основной поток идет и будет идти в область товарных ярлыков и товарных знаков, а также в новые названия всевозможных организаций, фирм, ресторанов, кафе, магазинов. Иначе говоря, в сферу общественного потребления и сферу обслуживания, в рекламу. Однако и здесь существуют регулирующие факторы. Подобно экономике (чем больше золота в обращении, тем оно дешевле), в культуре работает аналогичный механизм. Переизбыток "золотых" эпитетов приводит к психологической оскомине и негативной эмоциональной реакции среди потребителей. Кроме того, нивелирование торговых знаков приведет к снижению эффективности рекламы, основанной на противоположном эффекте: выделение рекламируемого объекта из привычного ряды существующих аналогов.
Вероятно, здесь существует некое подвижное равновесие, количественные параметры которого можно рассчитать при наличии более подробной информации о современном распространении "золотых" эпитетов и динамике этого распространения за сколько-нибудь продолжительный период времени. Более глубокая разработка подобной тематики не только в качественных, но и в количественных характеристиках может существенно уточнить высказанные здесь соображения.

С.В.Чебанов

Что такое “золотая”?

I.

Начать отвечать на этот вопрос можно с чисто лингвистической точки зрения.
1. Казалось бы, ответ на этот вопрос прост – сделанная из золота. А может быть и золотого цвета или обладающий какими-то другими свойствами золота. Все  это будут прямые или очень близкие к ним значения. 
2.  Но что такое золото? Опять вопрос вроде был прост – драгоценный металл. И это не вызывает никаких сомнений. Но В.И.Даль указывает и другое значение – анти-золото, “навоз, назем, удобрение, особ. сок из-под гнойного назьма и человеческий помет” (Даль. Т.1, с. 691). Производным от золота является золотник – “анус, задний проход, порошица” (там же, стр.692 – ср. “бесовское золото, полученное в исступлении магического заклятия, оказывается при свете дня только калом” – Флоренский П.А. У водоразделов мысли. Т.2. М.,1990, с.185-186).  Отсюда и золотарь с его занятиями. Есть, кроме того, и самоварное золото.
Налицо резкая контрастность значения, вплоть до семантической инверсии. Таковы характерные черты ядерной лексики, для которой свойственна достаточно высокая частотность, наличие большого числа дериватов,  древность использования в языке, восхождение к праязыку. 
3. В данном случае этимологически золотая имеет ту же  основу что желтая и зеленая (но с другой ступени чередования). Спектрально желтый и зеленый – соседи, а в золотых изделиях проглядывают и тот, и другой цвета. Через эту желтизну–зелень золото оказывается втянутым в перемигивание и чередование зелени – зелья – злака – золы – серого – голубого. Какие цветовые характеристики при этом может передавать прилагательное “золотая” становится совершенно непонятно. 
Таким образом, этимологические истоки “золотой” расплываются, охватывая почти половину спектра, а к тому же неспектральные цвета (серый), причем примечательно то, что эти цвета оказываются как в теплой (желтая), так и в холодной (голубая)  частях спектра. 
Тем самым и с этимологической точки зрения “золотая” как обозначение цвета оказывается многозначным, причем многозначным почти до амбивалентности.
4. Итак, с чисто лингвистической точки зрения речь идет о высокочастотном, древнем, строевом слове ядерной лексики, передающим очень разные смыслы (вплоть до антонимических), причем как в синхронии, так и в диахронии. С семиотической точки зрения такие слова – не знаки, а символы, характеризуемые неисчерпаемостью смысла. Такие слова-символы являются строительным материалом для мифов и независимо от исторического времени активно встраиваются в мифологический дискурс с его бинарными оппозициями, которые могут подвергаться инверсиям.

II. 

Теперь можно перейти к рассмотрению коннотаций, связанных с “золотой”.
А) Коннотации, относящиеся к “золотой” как сделанной из золота (в прямом значении).
5. Число положительных коннотаций “золотая” в прямом значении (как сделанной из золота) очень велико. Прежде всего, это определяется блеском, яркостью золота. Далее проявляется его “благородность” – химическая инертность. 
6. Затем можно наметить несколько направлений развития вторичных коннотаций прямого значения. Золотая – дорогая, богатая, важная, многозначительная, золотая – наилучшая,  красивая, сверхценная,  золотая – солнечная, радостная, хорошая, счастливая и т.д. 
7. Некоторые члены этих рядов начинают смыкаться с очень глубокими метафорическими смыслами – космическими, символическими, сакральными. Так появляются золотые звезды, золото как материал богослужебных облачений и священных сосудов, материал окладов икон. “Золотая” как характеристика материала, из которых сделаны те или иные предметы, оказывается при этом важным компонентом плана выражения определенных символических форм и в этом новом качестве приобретает новые характеристики.
8. Но уже в этих рядах можно обнаружить и проявление если не негативных коннотаций, то, по крайней мере, каких-то настораживающих оттенков – золотая как высоко ценная оказывается объектом криминальной активности, стяжательства, жадности, как указывающая на важность, значительность чревата появлением  чванства, а то и безвкусия. Правда, в перечисленных контекстах “золотая” имеет явный смысл амбивалентности, в которой положительные и отрицательные стороны неотделимы друг от друга.
Очень интересным примером является нынешняя практика армирования кожи лица золотыми нитями – золото, которое из-за химической инертности почти сакрализовано даже для современного массового сознания, соединяется с лицом как наиболее сакральной частью тела и порождает ситуацию полной семантической девальвации – произведение двух плюсов дают минус.
9. Нарастание таких отрицательных сторон полностью вытесняют положительные и тогда “золотая, золотой” в прямом смысле приобретает резко выраженный негативный характер. Так, “золотой телец” (сделанный именно из золота как определенного металла!) не просто становится преградой на пути духовного развития, но и лишает надежды на благоприятное посмертие. Р.Роллан приводит свидетельства того, что у Махатмы Ганди прикосновение к золоту вызывало язвы (ср. рассказ из эпохи вырождения Рима: Калигулой “овладело желание физического ощущения денег, и он часто расхаживал босиком по грудам золота <...> и довольно долго валялся в них всем телом” – Светоний “Жизнь двенадцати цезарей”).
10. Итак, “золотая” как сделанная из металла “золото” вызывает самые разные как культурные, так и индивидуальные ассоциации, порой прямо противопоставлены,  т.е. и в этом аспекте наблюдается амбивалентность.
Б) Коннотации, относящиеся к “золотой” как сделанной из золота (не обязательно в  прямом значении).
11. Начать этот раздел можно с золотого руна – мифологической шкуры с золотой (в прямом смысле) шерстью. Поиски (самые разные!) золотого руна (тоже в разных смыслах) являются источником разнообразных событий, дать однозначную оценку которых невозможно. Если же говорить о золотом яйце, которое снесла курочка Ряба, то, скорее в его амбивалентности проступает негативная сторона – яйцо с подвохом. Тоже обнаруживается и тогда, когда в центре вынимания оказывается золотая рыбка или золотой петушок.
12. Таким же переменным статусом (но в другом смысле) обладают “золотая заклепка”, “золотые гвозди”, “золотые рельсы” – может быть их иной раз и сделают из золота, но это совершенно необязательно. Тем не менее, во всех этих случаях “золотая” имеет явные положительные коннотации.
В) Коннотации, относящиеся к “золотой”, понимаемой как не сделанному из золота. Речь идет о каких-то качествах золота (эмпирически данных или приписываемых) и функциях золота в человеческой деятельности. Можно выделить несколько групп таких пониманий “золотой”.
13. Технические термины, практически утратившие связь с золотом. Таковы “живописное золото” – сплав ртути с оловом и серою, “кошечье золото” – слюда золотистого отлива. В последнем случае явно улавливается уничижительный оттенок словосочетания
14. Специальные термины, полностью утратившие связь с золотом, но сохранившие положительную окраску (не всегда явно выраженную) – “золотая пропорция”, “золотое сечение”.
15. Словосочетания, содержащие определение “золотая” как указание на цвет. При этом надо обратить внимание на то, что очень часто в этом смысле определение “золотая” употребляется не точно – “золотая” это не только определенный оттенок желтого, но и обладающий металлическим блеском. В этом отношении словосочетание “золотая осень” явно неточно – металлический блеск в этом случае не при чем. Можно заметить при этом,  что такие словосочетания очень часто клишируются, и в этом случае происходит вообще десемантизация определения “золотая”.
16. Нужно отметить большое число названий растений, животных (прежде всего, насекомых), содержащих определение “золотая” (как передающее окраску). Среди них есть обозначения организмов, которые могут становиться сорняками или вредителями. Например, могут становиться сорняками, неконтролируемо размножаясь, золотая розга или золотой шар (Rudbeckia). Резко выраженные негативные коннотации имеет и золотистый стафилококк как возбудитель опаснейших острых инфекций (в особенности у тех, у кого от него погибли близкие).
17. Особого цвета и золотая прядь – рыжие волосы. Тогда – если вспомнить распространенные нелюбовь и недоверие к рыжеволосым (которые, к тому же, часто и веснушчатые!) – золотая оказывается и эвфемизмом. Существует определенный тип рыжеволосых евреев – тогда “рыжая”, “золотая” как эвфемизм приобретает еще одно значение. Но рыжеволосые обладают и наиболее нежной кожей – опять проступает амбивалентность! Можно вспомнить и о золочение волос итальянками эпохи Возрождения и последствия этого для их здоровья.
18. Блеск золота задает особую линию развития значений “золотой”. Именно блеск является основой именования практически любой фольги “золотой бумажкой”, что очень характерно, прежде всего, для инфантильного сознания. При этом “золотая бумажка” может быть самых разных цветов – желтого, серебристого, зеленого, красного, синего… Так золотом оказывается мишура, хотя “не все то золото, что блестит”. Но эта же ситуация задает и обратное направление развития смыслового переноса – аскетика, просто житейское здравомыслие приходят к заключению, что все меркантильные ценности – тленны, тленно и сделанное из золота. Тогда даже чистое золото, золото в  слитках  оказывается мишурой. Это еще одна оценочная инверсия, обнаруживающая “червоточину” золотой.
19. Метонимическое использование определения “золотая” для передачи по-разному оцениваемых свойств денег. Можно выделить несколько вариантов такого использования:
-	Субстантивация прилагательного “золотая” для обозначения золотой монеты, монеты из желтого металла, монеты определенного достоинства, единицы валюты и т.д., существующая в разных языках.  Таким образом “золотая” включается во всем амбивалентные коннотативные поля связанные с монетой.
-	Золотая как обладающая высокой стоимостью.
-	Золотая как связанная особыми психологическими состояниями с добычей и переработкой золота, например “золотая лихорадка”. При амбивалентности значения “золотая” в данном смысле скорее преобладает негативная оценка.
-	Технический финансовый термин, для обозначения валюты – “золотая йена”, “золотой франк”, которые не обязательно предполагают наличие золотых монет. К этому тяготеет и “золотая акция”.
-	Метонимическое производное от предыдущего значения – “Золотой блок” группы стран сохранивших золотой  стандарт,  “золотой запас” государства, “золотой паритет”, “золотой пул” и т.д. Каждая из этих реалий является предметом жестких политических и экономических распрей, так что амбивалентность “золотой” здесь налицо.
20.  Метонимические переносы, придающие имеющему отношение к золоту как металлу скорее негативную окраску
-	Обозначение относящегося к богатству, связанного с богатством – “золотая молодежь”. 
-	Негативные коннотации, связанные с жадностью и плутовством проступают в просьбе цыганок “позолотить ручку” и совершенно явны в прозвище легендарной воровки Соньки Золотой ручке.
21. Ряд значений “золотой” имеет положительную оценочную окраску, переплетаясь при этом с финансовыми коннотациями золота. Таковы “золотая десятка (дюжина, двадцатка)”, “золотая пластинка”. Поскольку речь идет о массовой культуре, то финансовая составляющая здесь налицо. Вместе с тем, наиболее популярное – не значит наиболее хорошее. Тем самым в этом значении присутствует и скрытый негативный смысл.
22. Существует широкий спектр позитивных коннотаций, не связанных ни с золотом как материалом, ни с его ценою.  “Золотая” означает в этом случае просто хороший. Это могут быть характеристики изделий, черты характера, навыков и т.д., просто ласкательным обращением (“золотая моя”). Слишком частое использование подобных обращений легко придает им иронический  смысл (опять инверсия!).
23. Развитие предыдущего коннотативного ряда выявляет значение “золотой” как безусловно положительной в любых отношениях в превосходной степени, причем и в мифологических и сакральных контекстах – “Золотая пора русской культуры”, “Золотой век” в греческой мифологии. Еще более семантически напряжено все золотое в символическом ряду христианства. Так, золотой является держава как сакральный символ государственной власти.
24. Через государственную власть “золотая” начинает пересекаться с “царской” – золотая корона, золотые царские одеяния, золотые покои. Но и тут подстерегает резкий сдвиг смыслов, чреватый инверсией – “царская водка”. С одной стороны, “царская водка” используется как последнее средство при диагностике золота (путем его растворения – вот буквальное выражение присущей золоту червоточины!), с другой – этот образ хорошо передает то, что такое русская национальная идея.
25. Но и указанные в пункте 23 значения золотой оказываются имплицитно амбивалентными. Так в западном христианстве золото не только символ славы, но и символ церковного права, “золотой век” в переносном смысле очень часто оказывается просто идеологическим конструктом националистов. Даже золотой век русской культуры обнаруживает червоточину – сейчас становится понятным, что это время критического разрыва духовной и секулярной культуры. Однако, на обсуждение таких сюжетов (как то и должно быть в случае мифологического сознания) наложен запрет. Публичная попытка его нарушения Синявским навлекла на него немилость интеллигентствующей публики. Такая же амбивалентность характерна и для обозначения офицерства как “золотопогонников”.
26. В некоторых случаях происходит столкновение коннотативных значений и возникает своего рода “коннотативные оксюмороны”. Например, есть минерал с названием аурипигмент – золотой пигмент. Но это сульфид мышьяка, в названии которого сталкиваются преимущественно позитивные коннотации золота с негативными коннотациями мышьяка как яда (хотя аурипигмент и химически инертен и практически не растворим в воде). То же может быть и в поэзии. Так у М.Волошина в описании осеннего Парижа упоминаются “пятна ржавые сбежавшей позолоты”. Очень интересно в этом отношении названия растения с цветами желтого цвета “золотая розга” (Solidago). Для ребенка в нем актуальна какая-то загадочная угроза. Но это же растение имеет и другое название – золотарник, потому что, становясь сорняком, он разрастается у мусорных куч и уборных. Таким образом, имеет место актуализация и второго основного значения золота!

III.

Теперь можно подвести итог сказанному.
27. Оказывается, что слово “золотая” крайне многозначно, что определяется неопределенностью производящего слова – “золото”, которое обозначает и определенный металл, и помет, и наличием  большого числа смыслов у прилагательного. При этом основное число значений прилагательного “золотая” является коннотативными значениями, разные аспекты которых определяются особенностями языка, фольклора (в котором совершенно определенно представлены и мифологические пласты) и литературы. Неумение оперировать с такими переносными значениями является показателем психической дефектности читателя, а словосочетание “золотые руки” используется для диагностики психических нарушений (если человек дает его буквальную трактовку – ср. “золотую бумажку” инфантильного сознания – п.18).  
28. Таким образом, “золотая” включается в большое число разных семантических рядов, в которых может занимать полярное положение. Смысловая определенность, таким образом, утрачивается полностью и сохраняется функция лишь метки фокальной точки. При этом указанные семантические ряды могу развиваться и пересекаться. Поэтому можно утверждать, что речь идет о своего рода семантическом джокере, маркирующем только высокую значимость (в том числе, уничижительную до уничтожающего!) помечаемого. Конкретный же смысл данного джокера задается лишь через тщательный анализ всего контекста, определяемого ситуацией, в которой он используется. Использование слова “золотая” для номинации чего-либо позволяет только зафиксировать выделенное положение этой вещи, но не указывает ни на какие ее свойства. 

Т.В.Черниговская

Сколько джокеров в колоде?
(К эссе С.В.Чебанова)

Насколько специфичен именно этот лингвистический (и семиотический) объект? Так же ли хорош он и в других одеждах (языках и культурах)? Так ли уникально его место в нашем языковом сознании по причине его амби(=поли)валентности или найдутся и другие претенденты того же ранга на мифотворящую роль? Часть сокровищ, рассыпанных по эссе, – просто переносы (метафорические и метонимические), а стало быть – входят в иной ряд, довольно длинный и уводящий к Другим берегам.
А.М.Парачев

Размышление о золотой: черная

Текст С.В.Чебанова интересен как модель исследования семантики лексем цветообозначения. Занимаясь сейчас семантикой “черной”, первое, на что я наткнулся, – сочетание золотой и черной. Золотая – это желтый цвет у Люшера. Сочетание предпочтения желтой и черной в тесте Люшера указывает на склонность тестируемого к суициду. Таким образом, золотая и черная – знак суицида.

А.Е.Седов

Реплика на статью С.В.Чебанова

Это действительно очень интересное и многоаспектное эссе! Я прочитал его с большим интересом. Но, откровенно говоря, я ничего не могу сказать потому, что я прежде не думал о “золоте” так глубоко.
Возможно, мне придет в голову что-то позже.
Единственная вещь, которую я вижу сейчас, –  широко распространенная любовь к золоту: мне кажется, что она автохтонно имела место в очень разных человеческих культурах (если не во всех из них), включая почти лишенные представлений о химии.
Являются ли редкость и блеск этого металла достаточно для этой любви? Или при этом важно кое-что еще?
И, что очень интересно для меня как биолога, – о двух значениях Solidago.

Д.А.Уголев

О целесообразности перехода от изящных умозаключений о смысле некоторых нетривиальных понятий к 
экспериментальным методам в психолингвистике

Хорошо, что существуют люди, которые обдумывают (их очень мало) и обсуждают с другими (их еще меньше) смысл тех понятий, которые другие люди (подавляющее большинство) используют не задумываясь. Затеянное С.В.Чебановым обсуждение смысла термина “золотая” безусловно полезно. Не со всеми положениями, предлагаемыми автором, которого я считаю человеком ярким, исключительно одаренным и, в высшей степени, нетривиально мыслящим, я готов согласиться. Вместе с тем, крайнее неприятие и, даже, негодование (я использую этот термин, исключительно основываясь на наших давних и добрых отношениях с Сергеем Викторовичем) вызывает у меня категоричность утверждения 12. Я считаю, что категоричность утверждения о том, что “золотой” в словосочетаниях “золотые гвозди” и “золотой рельс” может иметь только “явные положительные коннотации” не оправдана. Мне кажется, что необходимо учитывать, что названные словосочетания могут нести и безусловно негативную характеристику чего-то неоправданно дорогого, чрезмерно затратного, экономически нецелесообразного изделия. Для того чтобы перевести дискуссию в конструктивное направление, мне кажется целесообразным в данном случае использовать разработанный нами оригинальный графический интерфейс “когнитоскоп”, позволяющий визуализовать плохо формализуемые и вербализуемые внутренние знания, ощущения, отношения и т.д. Графический интерфейс поддерживается соответствующим программным обеспечением (ранее я это неоднократно делал для выяснения смысла базовых понятий (“запах”, “нюхать”, “пахнуть” и их синонимов), а также дескрипторов запаха и вкуса, пищевых предпочтений и др. для представителей разных культур). Мне кажется, что подобный подход к пониманию смысла термина “золотой” был бы необычайно плодотворен, а интереснейшая дискуссия, инициированная С.В.Чебановым, получит новые, на этот раз, экспериментальные данные для конструктивного обсуждения.
Т.Д.Вышенская

О статье С.В.Чебанова “Что такое “золотая”?”

1. Обсуждаемая тема очень занимательна методологически, поскольку позволяет инвентаризировать многочисленные культурные – пласты, в которых существует человек, а также – их переплетения с практикой (в широком смысле, включая, например, религиозную практику) человеческого существования.
2. Статья убедительно показывает, что именно высокое качество (особые химические свойства, редкость, красота), обозначаемое одним из прямых смыслов слова “золотая”, порождает столь исключительно широкий диапазон значений, включая амбивалентные, антонимические, инверсивные. Определение, передающее меньшую ценность, вряд ли бы породило подобное.
Научное понятие химической инертности имеет прямой выход на символическое значение золота, как нетленного материала, который использовался в культах. Это любопытный пример естественнонаучного обоснования символики.
3. К разделу о коннотациях (II.А.9; II.Б.11) хочется добавить некоторые соображения. “Золотой телец” – это вполне традиционно изготовленный бог, из вполне традиционного ценного материала. Переворачивание в культурном осмыслении понятия “золотого тельца” связано с переворотом в духовной сфере; негативное значение здесь – маркер духовного события, свидетельство о выходе за рамки мифологичности сознания.
Таким образом, нагруженность понятия “золотая” мифологичностью чревата и разрушением этой мифологичности.
Другие вполне мифологические, на первый взгляд, персонажи, как то “золотая рыбка” и “золотой петушок”, своей принадлежностью к золотому передают скорее не негативный оттенок, а причастность к таинственному миру высших и справедливых сил, то есть требуют определенной вполне монотеистической этики. Другое дело, что для героев сказок это является “подвохом”.  
В этот раздел, в часть II.В, можно добавить пункт об именах. Пример – женские имена, бытовавшие, по крайней мере, среди евреев, и, таким образом заимствованные в оборот русской речи – Голда, Злата (славянская калька).
Подытожу: нервом статьи мне представляется пристальный поиск и нахождение для столь “высокого” понятия амбивалентных, негативных, etc. значений с вытекающими из этого нахождения последствиями.
Одним из интересных итогов является демонстрация автором представления о “золотой” как индикатора мифологического сознания в его динамике.

Г.Я.Мартыненко

“Золотые” смыслы русской речи 
в статистическом измерении

В статье С.В.Чебанова говорится о том, что слово “золотая” передает самые разнообразные смыслы и относится вследствие этого к разряду высокочастотных слов русского языка. Так ли это?
Для выяснения этого вопроса обратимся к частотным словарям русского языка. Общий объем словаря Л.Н.Засориной составляет 39 268 слов, которым соответствует  1 056 382 словоупотреблений, следовательно, средняя частота слова в этом словаре составляет приблизительно 27. Эта частота попадает на 4 104 ранг словаря. Что касается слова “золотой”, то в словаре Л.Н.Засориной оно имеет частоту 145, которой соответствует 908-ой ранг, т.е. эта частота более чем в пять раз превышает среднюю частоту, а ранг последней примерно в четыре раза превышает ранг интересующего нас слова. Сходная картина наблюдается в словаре Э.А.Штейнфельд. Общий объем этого словаря составляет 24 224 слов при объеме выборки в 400 тыс. словоупотреблений, т.е. средняя частота округленно равна 17, а соответствующий ей ранг равен 2 346. Слово “золотой” в этом словаре имеет частоту 64, которой соответствует 746-ой ранг. Эта частота примерно в 4 раза превышает среднюю частоту, а ранг последней более чем в три раза превосходит ранг заинтересовавшего нас слова. Это означает, что статистические характеристики слова “золотая” в обоих словарях примерно одинаковы, достаточно четко и откровенно подчеркивая ядерность слова “золотая”.
Следует, однако, иметь в виду, что это заключение сделано на материале частотных словарей, претендующих на отражение частотной структуры языка в целом. Что касается специальных словарей, то здесь мы имеем более пеструю картину. Например, в частотном словаре русских бытовых писем (составители П.М.Алексеев и А.С.Григорьева) частота слова “золотой”, равная 9, существенно ниже средней частоты, равной 12, а в частотном словаре общенаучной лексики (под ред. Е.М.Степановой) и в частотном словаре боевых документов (составитель А.Н.Колгушкин) это слово не встретилось ни разу. Весьма интригующим является и тот факт, что в опубликованной части (без слов с однократным употреблением) частотного словаря Евангелия от Матфея (составитель П.М. Алексеев) слово “золотой” также отсутствует. Это было для автора данного сообщения большим сюрпризом, так как он был убежден, что в сакральном тексте слово “золотая” и родственные ему слова должны безапелляционно объявить о своей “ядерности” благодаря своему большому прагматическому и коннотационному потенциалу.
Очень велик частотный разброс слова “золотая” и в художественных текстах. Остановимся на этом более подробно, так как мы ожидали, что именно художественные тексты вносят основной вклад в формирование ядерности этого слова. Особое внимание мы уделили поэтическим текстам.
Так, в частотном словаре, построенном на материале стихотворений Николая Клюева слово “золотой” находится на “почетном” 38 месте (Клюевский сборник, вып. первый, Вологда, 1999). В то же время по нашим подсчетам на материале 200 стихотворений Федора Сологуба это слово не встретилось ни разу, а в сборнике Константина Бальмонта “Сонеты солнца, меда и луны” интересующее нас слово, как и у Николая Клюева, попало в ядерную зону, но с некоторым смещением в сторону ее окраины.
Такое резкое колебание в частотной активности слова “золотая” объясняется главным образом структурой поэтического мировосприятия конкретного поэта, которое материализуется в определенном наборе лейтмотивных слов.
Так, если в поэзии Н.Клюева сверхвысокая активность слова “золотая” объясняется, прежде всего, интенсивным обращениям поэта к реалиям заонежского крестьянского и религиозного быта (“золотая ширинка”, “золотой складень”, “золотое колечко” и т.п.), то в поэтическом наследии К.Бальмонта частотная активность слова “золотая” и деривативно с ним связанных слов (“золото”, “золотистый”, “золоченый”, “позолота” и др.) определяется их принадлежностью к тематическому полю, отражающему идею “солнечности”, “огненности”. Этот “огненный” лейтмотив отражен даже в названиях стихотворных сборников К.Бальмонта: “Горящие здания”, “Будем как Солнце”, “Жар-птица”, “Зарево зорь”, “Сонеты солнца, меда и луны”, “Тропинкой огня”, “Солнечная пряжа”, “Светослужение”, “Белые зарницы”, “Золотой сноп болгарской поэзии”.
Нулевая активность слова “золотая” у Ф.Сологуба, по-видимому, объясняется мрачностью, суровостью его музы, противостоящей светлой, пламенной  музе К.Бальмонта (подробнее об этом см.: Мартыненко Г.Я. Основы стилеметрии. Л., 1988).
Приведенные наблюдения, конечно, имеют предварительный эскизный характер. Не вызывает сомнение лишь основная тенденция – стремление слова “золотая” оказаться в числе самых активных знаменательных слов.

Л.Б.Жуков

Золотой, как условие жизни

После исчерпывающей статьи Сергея Чебанова о значении “золотой” у меня остаются только личные переживания по этому поводу.

1.	Что мне золотой? Что я золотому?

Шекспировская постановка темы.

По приезде в Санкт-Петербург “золотой” врывается в мою жизнь едва ли не как директивное требование, – выскажись! Определи свое отношение! И это, сколько мне помнится, был первый вопрос, обращенный ко мне.

Ответы:
-	Ребята, я люблю вас!
-	Я дал бы вам столько “золотых”, сколько вам нужно, если бы в этом был хоть какой-нибудь смысл.
-	Ура “золотому”, который мы уже имеем!

“Золотой” – это утопия. Это символ освобождения от выносимой, невыносимой и прочей зависимости от окружающих материальных условий. Иллюзорного, надо сказать, освобождения. Поскольку вместо зависимости от мелких бытовых обстоятельств, приходит зависимость от масштабных социальных и природных явлений. Увы, общество и природу переделывать труднее, чем переставлять мебель на кухне. По степени увеличения сложности выполняемых задач можно выстроить следующий ряд (на примере мытья посуды): 
-	помыть посуду самому;
-	купить посудомоечную машину (и соответственно, помыть посредством…);
-	нанять посудомойку (и…);
-	изобрести самомоющуюся посуду;
-	научиться есть так, чтобы после тебя не оставалось грязной посуды;
-	и т.д., и т.п. (бесконечность, оканчивающаяся смертью и рождением вселенной или превращающаяся в “дурную бесконечность”).

Итак, самое простое – все сделать самому, а самое сложное – вообще ничего не делать. Если при этом вы достигаете гармонии с окружающими вас людьми, то все в порядке, – утопия реализуется. Однако нетрудно заметить, что как в первом, так и во втором случае ваш “золотой” нематериален – это ваша любовь, искренность, чуткость к окружающим вас людям, для которых либо вы что-то делаете, либо они что-то делают для вас. В результате чего “посуда оказывается чистой”, но это уже не имеет ровно никакого значения, поскольку лишь символизирует окружающую вас гармонию. Все остальные – промежуточные – варианты требуют большего или меньшего количества материального “золота”.

Резюме?
-	“Золотой” – это я сам.
-	Отсюда, не все ли равно, что мне золотой? Что я золотому?

1.	Золотой – Божественное сияние. Золотой – дерьмо.

Действительно, любовь – это “чистое золото”. Действительно, любовь, обращенная в деньги, – это совершенное г….

И, в самом деле, “как мне быть с моей грудною клеткой и с тем, что всякой косности косней”?! Как сказал Борис Пастернак. – Это вопрос, ответ на который дает лишь практика жизни и бытия.

Все теории и описания (включая и евангельские) бессильны. Разумеется, исключая те случаи, когда они действительно работают.

2.	В песенке Виктора Луферова поется:
Это наш закон людской, 
а не детская считалка:
если выбрал голубой,
желтого не взять, а жалко!

“Желтый” в нашем контексте может рассматриваться как “золотой”. Впрочем, возможно, что я что-то путаю в словах песни, и на самом деле речь идет о “белом”, а не о “желтом” (то бишь, – “золотом”)?

Вот выбор в песне: “Красный, белый (или желтый?), голубой – выбирай себе любой!” Поскольку писалось и пелось это в приснопамятные советские времена, выбор между “красным” и “белым” был символичен и оправдан (в частности, как “фига в кармане”). Сегодня же – это просто выбор между двумя цветами, которые обозначают все, что угодно.

Однако, продолжая “советскую” линию, можно нагрузить особым политическим смыслом выбор между “красным” и “желтым” (сиречь, – “золотым”). Но все такого рода ассоциации стремительно уходят в прошлое. А в повестке дня появляются философские построения, которые не зависят от политической погоды на дворе и смены властных режимов.

НАПРИМЕР
Свобода выбора оборачивается обязанностью следовать выбранному пути. Таким образом, оборотная сторона свободы – судьба. Но судьба, понятая как творчество, – суть призвание. Призвание же – это осмысленная свобода.

И вот мы снова возвращаемся к началу Бытия, как в первый день творения. Я хочу. Я создаю. Я вижу, что созданное мною хорошо.

(Кстати, “созданное мною” по-определению не может быть плохим. Все плохое, как известно, пришло к нам из прошлого и создано, по большому счету, не нами).

И отделил Бог свет от тьмы.

День – белый, небо – голубое, солнце – золотое.

Что еще?

Н.А.Абельская

Не все то золото, что блестит

Перефразируя известную поговорку, можно утверждать: не все то прекрасно, что называется золотом.
Детские впечатления – самые сильные. Вспомним считалку: “На золотом крыльце сидели…”. Неопределенность, заданная вначале, превращается в финале в свою противоположность, а те, кто считались, становятся в результате игроками или “водящими”. В подсознание закладывается амбивалентность смысла слова “золотая”.
Почти то же самое происходит, когда дети участвуют в игре “Золотые ворота”.
Кто-то через них проходит, кто-то оказывается тем, кого “не пропустят” –  задается та же самая амбивалентность!
Болезнь, имеющая весьма несимпатичные внешние проявления, называется “золотуха”. Здесь очевидно просвечивает родственная связь со словом “золотая”. Но что хорошего в болезни?
В Сибири распространена грубая народная поговорка: “Золото с г...ом помолото”. Налицо “смешанный” оттенок смысла: “золотая” вроде бы смешана с противоположным, но в восприятии невольно возникает образ некой промежуточной субстанции, “хороше-плохой” или “плохо-хорошей”.
Можно вспомнить “Золотого осла” Апулея, имеющего другое название – “Метаморфозы”. И здесь смысл слова “золотой” оказывается амбивалентным – нечто (некто) постоянно превращается в свою противоположность, претерпевает метаморфозы, повинуясь перипетиям сюжета.
А если обратиться только к фонетике, то может показаться, что “золото” и “зло” – слова, близкие по звучанию, близки и по смыслу…

Б.Ф.Шифрин

“Золотая”: материалы к герменевтике эпитета.

I. Гнезда и круги.

Рабочая установка лексикографических заметок – самодостаточность лексикологии как метода постижения слова. Такое допущение обнаруживает свою полную уязвимость, как только читатель, к которому адресованы заметки, начинает мыслиться в качестве переменной величины (не вынесенной за рамки текста). Имеются различные попытки пробиться к истокам языковых восприятий – конечным пунктом оказывается нечто  вне языка (характерна гипотеза общности чувств на наивном уровнеI).
В толковом словаре языковой узус выходит на первый план – уже в самой организации словарного гнезда.
Вглядываясь в якобы довлеющий себе терминологический пласт, мы то и дело обнаруживаем – и отнюдь не на заднем плане – мифологические образы, а затем и тот сбой, который лишь кажется проблемой метода: мы оказываемся в ситуации герменевтического круга. Ощущение неудовлетворительности линейного дискурса и есть то состояние дел, которое соответствует описанию слова как смысловой целостности.
Значение слова можно наблюдать по его действию, хотя бы и мысленному. Слово в этом плане подобно камню, упавшему в воду. Глаз видит сначала далекие, широкие круги, но мысль производит обратное движение. Чтобы уловить суть происходящего, она сжимает картину и, наконец, приходит к видению источника, от которого, расширяясь, идут эти круги. Пользуясь этой аналогией, попробуем оттолкнуться от узкого и – по крайней мере на первый взгляд – определенного значения слова.

II. Аспект сделанности.

 1. “Золотая” – сделанная из золота. Имеющая золото в качестве субстанции, вещества.
Золотой зуб (мог бы быть стальной, из пластика и т.п.). Мог бы быть и собственный зуб, “костяной”. Но так не говорят! И в связи с этим уже можно сделать ряд наблюдений. Лексическое поле субстанциального оказывается дифференцированным:
  а) “Сделанный”. Но метеорит не сделан из железа, даже если он железный.
  б) “Составленный” – тем более не подходит к множеству ситуаций (ибо подразумевает негомогенность материала – оттенок, который мы не хотели бы сейчас обозначать).
  в) “Имеющий в качестве субстанции”. Но зуб не костяной и даже не имеет кость в качестве субстанции. Он – орган, имеющий в своей анатомической основе определенную ткань (но не только ее!). Дерево тоже не деревянное, оно даже не состоит из одной лишь древесины.
Итак, лексический спецификатор субстанции (материала) не передает всю качественную эссенцию вещи, это атрибут далеко не всегда первостепенный. К живому организму он лишь условно применим – мраморный или стеклянный олень, но не “олень из мяса”.
 2. Золотой зуб в известном смысле проигрывает “зубу просто”, ибо “зуб просто” вообще не вставляется в субстанциальный ряд. Это – весьма принципиальный момент; намек на то, как можно обращаться со шкалой, в которой декларирована эпистемически неосваиваемая точка: высшее качество (золотая).
Можно вспомнить здесь и о ремесленной (или даже демиургической) практике. Разговор ведь  зашел о случае, когда материал берется независимо от наличной вещи и в определенном смысле предшествует ей. Существо, сотворенное из праха, из глины – еще не человек (голем). Надо добавить нечто, “вдохнуть в …”.
Этот мотив необходимой добавки в алхимической перспективе предстает по-своему аргументированным и, тем не менее, загадочным. Казалось бы, золото и есть цель алхимического действа, венец усилий адепта. И все же в каком-то смысле недостаточность материального начала ощущалась в рамках подобного действа, недаром в алхимическую доктрину входили такие концепты, как философский камень и эликсир жизни, а само действо понималось как таинство (священнодействиеII).
 3. В лексическом поле  спецификаторов вещества можно выделить отдельные парадигмы, в частности – на основе номенклатуры химических элементов: свинцовая, медная, серебряная, золотая, ртутная и т.д. В технологически-бытовом варианте могут фигурировать соединения или сплавы (что выводит за рамки химической номенклатуры) – “медная” может быть заменена “бронзовой” и т.п. В обоих случаях вопрос о ценности материала более или менее факультативен. Материал тут преодолен назначением или функцией вещи (в частности, ее ролью заготовки или инструмента).
Если вещь включена еще и в эстетический ряд, то преодоление материала функцией, формой, фактурой является отдельной проблемой. Преодоление одного материала при этом часто сочетается с имитацией другого.

На подкладку выбрали коленкору, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был еще лучше шелку и на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили <...>; а вместо нее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу.

(Н.В. Гоголь, “Шинель”)

Сама постановка вопроса об имитации (и возможность фальши) показывает условность, не-эссенциальность материального субстрата как основы вещи. Момент субстанциальности очевидном образом деформирован при рассмотрении золотого шитья, узора, вытканного золотом на ткани. Скорее здесь золото – знак драгоценности изделия, украшение (или даже эмблема украшения, о чем скажем после).
 4. Таким образом, спецификация материала вещи носит условный характер и играет, вообще говоря, подчиненную роль в том контексте, в котором выступает вещь. В узко профессиональных рамках химической констатации условность выступает как количественная характеристика (в технологически-бытовом плане – как проба, процентное содержание ингредиентов). Но выходя за эти рамки в некое символическое поле, мотив разбавленности золота сразу же приобретает напряженное звучание. Если золото – некое совершенство, абсолют, то от примесей следует избавляться – золото должно быть чистым.
Чистое золото.
Не исключено, что сама идея ректификации, выделения химического элемента, смогла утвердиться как установочная процедура химии лишь пройдя своеобразное освящение в алхимической практике с ее ценностными и мистическими пресуппозициями. В XX столетии эта идея опять перешла в ранг фундаментальных, хотя и в новом облике (открытие радия, выделение изотопов и др.).
  5. Одной из особенностей осмысления золота является распространенное представление о градуированной шкале субстанций. Золото – нечто высшее, остальные же металлы выстраиваются в определенном порядке и им приписывается некий градус ценности или благородства. Дискретность такого ряда позволяет трактовать его аллегорически – на основе своего рода гомологичных кодов (семь планет, семь богов и т.п.). С другой стороны, если шкала основана на единственном принципе совершенства, то, во-первых, не обязательно мыслить степень этого совершенства столь жестко градуированной (и действительно, имеются еще и соединения металлов, окислы и т.п.), а во-вторых, возникает мысль о как бы присутствии золота (как эквивалента самого совершенства) в других веществахIII.
На самом деле, как только допускаются различные степени чистоты золота, шкала совершенств становится проблематичной. Линейчатая часть шкалы дополняется размытой полосой в верхней части, но ведь шкала мыслилась как принципиально “качественная” – золото не может быть разного сорта (вспомним изречение булгаковского Воланда о ветчине второй свежести).
Необходимость подчеркивать чистоту материала обнаруживает неадекватность субстанциального спецификатора как сущностной характеристики. К рассказу о найденной золотой чаше повествующий может добавить, что она из чистого золота или даже их чистейшего золота, но с каждым таким заверением недоверие слушателя возрастает. Такова природа оценочного эпитета (как и в целом акта демонстрирования – абсолютное не требуется выставлять на показ или удостоверять).
6. Ослабление субстанциональной концентрированности золота не находит в русском языке выражения с помощью словообразовательных моделей (напротив, как признак окраски и блеска слово может варьироваться: вариант “золотистая”). Но имеется тип такого присутствия золота в вещи или при ней (скорее второе), который удается выразить с помощью уточняющих морфем. Присутствие это, вообще говоря, сомнительное. Сомнение говорит о том, что золотым предмет может быть по наружности, поверхностно. Ложка, которую называют золотой, может быть позолоченной.
“Золотой” при определенном умонастроении воспринимается как эссенция вещи. Драгоценная чаша не сделана из золота, а изначально только и может быть таковой. То есть чаше не предшествует золото как материал, а предшествует – уже в ином смысле – замысел (эйдос) именно золотой чаши,  чаши золотой (что очень трудно передать лексически, так как даже вариант ‘златочаша’ дает соединение, прилегание, а не златопронизанность чаши или чашеоформленность золота).
Но чаша позолоченная – это обязательно сделанная вещь. И сделанная так, чтобы казаться золотой.
И тут вновь слышится мотив иллюзии, обмана, фальши – вполне адекватный тому случаю, когда золото поступает в обращение в виде монеты. С вещи порой слезает позолота, обнажается подлинная суть.
Можно ли сказать, что "золотая" в этом варианте выступает как некий поддельно-существенный признак вещи? Нет, иногда вещь (или человек) предстает в такой ситуации, когда поддельность оказывается самым существенным качеством. Благополучный дипломат в “позлащенном мундире”IV.
Близкий смысл обретает эпитет “золотая”, когда он выражает некую приманивающую силу, некий прельщающий блеск. “Не все золото, что блестит”V.

III. “Золотая” как тема.

1. Выделение лексического поля спецификаторов материала проводится по смысловому, а не по формально-грамматическому принципу, а потому не может быть отвлечено от ряда эйдетических аспектов. Целостные и протяженные контексты, в которых эта смысловая сторона проявляет себя, можно описать как темы (здесь мы понимаем тему именно как тенденцию продления, а не просто как сочетание мотивов).
Золоту вменяют некое свойство не исчезать в сплаве или в смеси (это сохранение имеет в основе как химическое свойство инертности, устойчивость к коррозии, так и представление об абсолютной ценности золота; поиски кладов в пещерах или под водой – простое развитие этой темы). В этой интуиции не-исчезновения имеется мистический оттенок, более ощутимый для человека нынешней эпохи не в отношении золота, а – парадоксальным образом в отношении радия (аналогия распространяется и на клады – им соответствуют захоронения радиоактивных отходов, столь же неуничтожимые)VI.
Мистический момент связан с выходом за границы визуального. Допускается нечто, присутствие чего нельзя выразить в категориях пространственного оформления. Золото – не физическая составная часть, а качественный атрибут. Речь идет об интуиции архаического типа – интуиции первоначал; элементов как стихий. Неисчезновение означает, что всегда мыслится возможность извлечь золото из сплава, смеси или соединения (вопрос о стоимости мероприятия вообще не берется в учет в подобных воображаемых проектах).
 2. Проблематика “золотой” имеет в своей интриге ряд пружин. Вот одна из них. Спецификатор субстанции предстает как фактор лексически а-темпоральный. Но мы уже отмечали, что сделанность подразумевает аспект предшествования. А-темпоральность спецификатора субстанции – обманчивая. Мраморная скала и мраморная скульптура (или даже плита) – это разные типы субстанциональности.
Золото имеет свою судьбу, проходит через ряд приключений или превращений.
Встреча с золотом (находка клада, случайный выигрыш и т.п.) – если это не результат насилия и обмана – мыслится как подарок судьбы. Золотой самородок особенно выделен в этом смысле. Старатель может извлечь золото из песка, из породы. Выплавляют слиток. Из слитка делают украшения, предметы культа. Чеканят монету. Но постоянно остается действенным и некий архетип расплава, сведения к субстанции. Не только когда чаши идут в переплав. Имеются и аналоги в современном быту, когда круговорот золота заглушает этические моментыVII.
Таким образом, натурфилософский аспект остается весьма существенным, а, возможно, и доминирующим в тех сюжетах, которые связаны с золотом. Символические смыслы золотой не отменяют этого аспекта, но многообразно взаимодействуют с ним.
Способность развеиваться, становиться чем-то летучим, мыслится при этом в горизонтах эманационного видения. В нетелесном (не в виде сплошного образца) присутствии благородство золота предстает как подлинная родственность благу, как ниспосланность. Основным признаком становится блеск и сияние. Сияние – посланник (посредник), и эта посланность – высшего типа. Более того, это сияние не только поток божественного света, но и само божество, непосредственность богоявления.
Напротив, золотая монета – посредник в очевидно приземленных отношениях и сделках.
Зевс является Данае в виде золотого дождя. В мифе вопрос о посланнике, тождественном пославшему, лишен мистической напряженности. Вернее, этот вопрос и не возникает, событие исчерпывается наглядностью метаморфозы.
В сюжете Благовещенья соединяется явление вестника с божественным присутствием в ипостаси Святого Духа. Золотой луч на полотне средневекового мастера прерывается, переходит в мерцающее и как бы исчезающее сияние. Но можно сказать, что не луч девизуализируется в воздухе, но воздух пресуществляется в некоторую духовно-присутствующую среду.
Константин Паустовский, автор повести “Золотая Роза”, предваряет повествование короткой новеллой (своего рода эпиграфом). Это история о нерастраченной человеческой нежности – этой темы мы касаться не будем. Излагается некие события, приключения золота. Но образ золотой розы возникает до этих перипетий, – его, как воспоминание детских лет, хранит солдат, опекающий девочку на корабле, плывущем к берегам Франции; девочка запоминает рассказ солдата. Рассказ всплывает на поверхность через много лет при случайной встрече молодой женщины (той самой девочки) и состарившегося человека, теперь зарабатывающего на жизнь ремеслом мусорщика. После этой встречи солдат начинает приглядываться к крохам, выметаемым из ювелирных мастерских. День за днем солдат перевеивает пыль, отсеивает частицы золота. Порошок затем переплавлен в слиток и другой человек, ювелир, выковывает из него розу. По поводу этой истории (имеющей продолжение) один литератор оставил записки, цитируемые автором повести:

Каждая минута, каждое брошенное невзначай слово, <...> каждое незаметное движение человеческого сердца, так же как и летучий пух тополя или огонь звезды в ночной луже, – все это крупинки золотой пыли.
Далее в записках – несколько выспренно – говорится о том, что как раз эти миллионы пылинок собирают литераторы с тем, чтобы превратить в сплав и выковать свою золотую розу  – повесть, роман или поэму.
Обретающееся в виде пыли – это нечто еще не телесное (”летучее”). Деяния, о которых идет речь, не ограничиваются, конечно, переплавкой и выковкой, и даже алхимическая трансмутация не объясняет животворной силы искусства. Есть разные формулы этой силы. Раз уж предмет столь возвышен, слово о нем кажется точным тогда, когда оно сказано негромко. Анна Ахматова писала:
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.

В одуванчике, в отличие от тополя, летучесть соединяется с желтизной. Эта солнечность включена в круговорот жизни (сменяется сединой или “облакоподобностью”). Стих – живое существо. Золотая роза не более натуральна, чем бумажная. Она даже и не фетиш. Солдат умер, роза осталась рядом с мертвым телом. Для постороннего она не более живая, чем этот солдат. Ювелир уносит ее: возможно, как память обо всей этой истории, возможно – как выморочную вещь.
 3 (Вопрос меры). Идея меры – третий участник в количественно / качественной концептуализации мира. Рассматриваемое как эманация, сияние, пыль – золото неисчислимо. Оно неисчислимо как благой дар. Но в своем телесном о-плотнении оно образует запас и некий потенциально или фактически инвентаризуемый ряд. К необозримо-разрозненному скоплению монет, кубков, колец и т.д. фольклорная традиция выказывает настороженность; восторг искателей сокровищ умеряется интонацией повествования. Опасно мерить золото меркой для зерна (“Али-Баба и сорок разбойников”).
Вообще, как существо конечное, человек должен присваивать себе блага лишь сомасштабно отпущенному ему запасу телесных сил, более того, должен делать это с учетом того, в какой мере этот запас истаивает. Отсюда традиционное осуждение не только крайностей накопления богатств, но и экстремизма освоения пространствVIII.
Особенно впечатляющим является миф о Мидасе. Прикасаясь к предметам, Мидас обречен увеличивать золотой запас за счет земных реалий, уничтожая вокруг себя не только вещи, но и саму жизнь. Но здесь греческая мысль отнюдь не занята нравоучением. Скорее – перед нами мысленный эксперимент (а он всегда близок к притче). На самом деле проблематизируется сама идея запаса. Мидас хочет, чтобы в отношении одной из субстанций – золота – понятие “запас” можно было отменить. И вот оказывается, что такая отмена обходится слишком дорого. 
Таким образом, золотым качеством – не высшим как крайним, но высшим как идеальным – может быть  качество умеренности (“золотая середина”), а лучше сказать – соразмерности или гармонии. Именно в этом (но более специальном) смысле употребляются выражения “золотая пропорция” и “золотое сечение”.
 4. Представим себе технологически-прикладной ракурс разговора о золоте. 
Посетитель лаборатории спрашивает: эта проволочка – она и впрямь золотая?
Или: эта фольга – золотая? (в знаменитом опыте Резерфорда бомбардировке -частицами подвергли золотую фольгу).
Ответ может быть таким: да, это золото высокой пробы. Или: да, она из чистого золота. Конечно, точное указание пробы было бы определением сужающим (информативным). Но в данном случае ситуация требует почти тавтологического определения, что характерно для традиционных эпитетов (синее море, темная ночь, одинокий прохожий). Такой эпитет близок к плеоназмуIX. Тем самым “золотая” выказывает свои эстетические потенции.
Представление о чистоте не только включает в себя интуицию качества, но и подразумевает оценку, в той или иной степени эстетическую. Между тем, без представления о чистоте вещества ни современная лабораторная практика, ни сама концепция химического элемента не могут существовать. Если бы фольга была сделана из сплава, то анализ результатов в опыте Резерфорда вызвал бы большие трудности (в формулу, описывающую резерфордовское рассеяние частиц, входит зарядовое число Z конкретного элемента – номер в периодической таблице).
И, уж если речь идет о сюжетах и ситуациях, порождаемых “золотой” как темой, то стоит упомянуть и о том, что в быту лаборатории не всегда так уж просто обстоит дело с расходными материалами и списываемыми приборами. Утилизация становится сложной процедурой из-за наличия в приборах и образцах драгметаллов.
Сказанное означает, что грань между техническими смыслами слова “золотая” и смыслами символическими (переносными) не является жесткой. Натурфилософские интуиции и технологические процессы тематизированы в семантике золотой и сплавлены воедино в некоторой легенде о перипетиях и превращениях золота. Этот аспект по-разному актуализируется в сложных символических системах и практиках.
Примечания

I. Эта точка зрения ощущается в концепции семантических примитивов. См.: Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М.1996. В частности, мы бы хотели отметить в этой книге раздел “Обозначения цвета и универсалии зрительного восприятия” (стр. 231- 290).
II. Рабинович В.Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М.1979.
III. Золото выступает тут своего рода ценностным инвариантом вещества. Возможны и другие кандидаты на аналогичную роль. Видимо, на подобную интуицию ориентировался Иисус в евангельской притче: “Вы – соль земли”.
IV. Фраза, характеризующая мнение некоторых современников о Грибоедове. Приведена (в связи с романом Тынянова) в предисловии к книге: Тынянов Ю.Н. Литературный факт. М.1993.
V. Тема инфернальности золота обнаруживается во множестве текстов. См. в связи с этим: Богданов К.А. Деньги в фольклоре. СПб, 1995.
VI. Речь идет о некоем стереотипе массового сознания. Конечно, уже школьник знает, что радиоактивный элемент ведет себя необычным образом. В книгах написано, что он как раз уменьшается в количестве, распадается. Но там же объясняют, что происходит цепочка превращений и в ходе ее рождаются все новые радиоактивные элементы. Этот комплекс идей необычности, эманации и превращений столь созвучен легенде золота, что конкретный факт распада как уменьшения количества оттесняется на второй план. Мы не говорим здесь о мышлении специалиста, держащего в уме численные параметры явления (период полураспада и т.д.).
VII. В морге родственникам предоставляют возможность извлечь золотые зубы у умершего.
VIII. Эти две крайности нередко совмещаются. Характерный пример – “золотая лихорадка”. Послевоенные проекты гидроэлектростанций, все более отрываясь от действительности, прибегали к риторическим клише типа “белое золото”.
Тема “золото и утопия” кажется нам весьма принципиальной. Не имея возможности развивать эту тему в рамках данной статьи, упомянем хотя бы эмблематический аспект золота (и солнца). Трактат Томмазо Кампанеллы, может, вероятно, быть интерпретирован в подобном ключе.
IX. Здесь и ниже мы опираемся на работу В.М.Жирмунского “К вопросу об эпитете”. См.: Жирмунский В.М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977, С. 355-361.

Л.Н.Березовчук

“Золотая” смальта
(светоносность символического пространства)

Лексема “золотая”, пожалуй, является классической иллюстрацией к такому атрибуту имен прилагательных, как их способность маркировать относительный признак, обозначающий свойство предмета через его отношение к другому предмету, признаку, событию. При этом конститутивным для прилагательных является непроцессуальный характер данного признака (свойства). Важно также и то, что прилагательное само по себе не имеет денотации и соотносится с денотатами только через посредство определяемого им имени существительного.
Лексема “золотая” примечательна также и тем, что формально она несет все признаки качественного имени прилагательного, обозначающего свойства вещей, воспринимаемые непосредственно органами чувств человека. При этом, как указывает Н.Д.Арутюнова, признак вещи имеет тенденцию к отрыву от денотата и сдвигу в соседние семантические зоны. Так появляются устойчивые идиоматические словосочетания такие, как “золотой век”, “золотое время”, “золотая свадьба”, “золотые деньки”, в которых акцентируется ценностный статус времени; как “золотая середина”, “золотые руки”, в которых акцентируется признак совершенства некоего объекта; как “Изольда Златовласая”, “златоглавая Москва”, “золотая осень”, в которых  уже признак отчетливо носит характер относительного имени прилагательного, раскрывающего предикативные отношения посредством уточнения “похожий на…”.
Очевидно, что крайне широкое семантического поле прилагательного “золотая” связано с его способностью выполнять функции как предиката качества, так и предиката отношения (во втором случае имя прилагательное, сохраняющее свою производность от какого-либо признака, из качественного преобразуется в относительное). А поскольку первичным являются некие признаки, отличающие вещество “золота” от иных веществ (в том числе и металлов), то именно эти признаки обусловливают удивительную семантическую пластичность производного от них имени прилагательного.
Семантическое поле прилагательного “золотая” производно от реальных признаков золота. Они делятся на две группы. Первая связана со смысловым вектором “ценности” дорогого металла, служившего почти во всех цивилизациях мерилом благосостояния человека, его социального статуса. Вторая группа признаков связана со смысловым вектором материальных идентификаций “золота”, осуществляемых органами чувств человека, прежде всего, зрением. Среди них – “желтизна”, “блеск” золотых предметов.
Есть основания считать, что способность имени прилагательного “золотая” выполнять функции как предиката качества, так и отношения, являются не только сугубо языковым феноменом, но коренятся в определенных аспектах культурной и социальной практики людей, включавших вещи из золота в контекст глубинных психологических переживаний, прежде всего, религиозного свойства. Опишу эту способность прилагательного “золотая” на примере собственного опыта восприятия мозаики византийского типа, в которой широко использовался “золотой” фон.
Это было в самом конце сентября 1991 года во время поездки по Италии. Сицилия также входила в маршрут нашей делегации. В уже по-осеннему тусклое утро в половине восьмого нас, еще не вполне проснувшихся, загрузили в автобус и повезли из Палермо по чудовищно разбитой дороге куда-то вверх. Ехали мы недолго, и минут через пятьдесят наш автобус уже еле-еле протискивался по узеньким, на редкость грязным улочкам какого-то маленького городишки, пока не остановился на площади перед храмом. Выйдя, мы были поражены его грандиозными размерами: в самом Палермо ничего похожего не было. Именно этот контраст южно-итальянского провинциального захолустья с величественным сооружением и очевидно его высоким статусом среди прочих шедевров европейской архитектуры, на всю жизнь в памяти отпечатал: Сицилия, Монреале, кафедральный собор Успения. 
Когда мы вошли, не менее сильным впечатлением было ощущение какой-то сверх-архитектурной пустоты внутреннего пространства. Казалось, она охватывала человека со всех сторон, бесконечно уходя вверх. При этом не было напряжения в восходящем импульсе, обычного для готических соборов. Наша группа была единственными посетителями в такую рань и мы могли, запрокинув головы, спокойно рассматривать мозаики. Характерно, что лишь разумом, прикидывая – на глаз – высоту сооружения и метраж стен, можно было догадаться о реальной величине изображений: их огромность для восприятия не играла никакой роли. Вошедшего встречал смотрящий с центральной апсиды суровый взгляд Христа Пантократора. В боковых апсидах мозаичные панно посвящены деяниям апостолов Петра и Павла. А по периметру собора в два яруса изображались 130 повествовательных сцен из Ветхого и Нового заветов.
Надо сказать, что рассматривать их было довольно трудно: искусственного освещения не было, а утро в тот день было пасмурным. Изображения на мозаиках “вязли” в тусклом и каком-то грязном фоне невнятного оливкового оттенка. Из-за этого и остальные цвета теряли свою яркость и интенсивность. И вдруг в какое-то мгновение все преобразилось. В узкие арочные окна купольного барабана проникли лучи солнца. И вот тогда-то всем мы поняли принципиальные отличия византийской эстетики от западноевропейской – они воспринимались непосредственно, воочию.
Утреннее солнце давало косые лучи света. И по непонятным для ума причинам вначале под куполом, а затем и по всему объему собора пространство зашевелилось. Стены напротив освещенных солнцем барабанных окон полыхнули металлическим блеском. Затем эта энергия сияния передавалась другим стенам. Особенно интенсивными рефлексы световых вспышек были в криволинейных частях собора – под куполом и в апсидах. Буквально за две-три минуты пространство этого грандиозного сооружения обрело иное качество. Золотой фон мозаик отдавал свое свечение воздуху, которого не видно – то есть пустоте. Мы все были погружены уже не столько в визуально воспринимаемые мозаичные изображения на стенах и куполе, сколько в их единую смысловую суть. А она – как это видели глаза – была вибрирующим золотым свечением.
Подчеркну, “золотая” аура воспринималась не по эмпирической “желтизне”, а по игре мельчайших и неуловимых вспышек блеска. “Взблистывание” и давало мистическое ощущение “золотой” светоносности сакрального пространства в соборе. Энергия света, указывающая на присутствие Бога, доступна человеку как “золотая” на вид материя имматериального пространства.
Итак, очевидно, что в мозаиках византийских храмов соприкоснулись два фактора: эстетика восточно-христианского искусства и новые представления архитекторов о пространстве, о его качествах, его организации. Это направило архитектурное мышление в Византии по пути не только развития новых форм церковных зданий. Сами формы храмов были неразрывно увязаны с их внешними качествами – мозаичным декором стен. Ведь принцип мозаики вовсе не является изобретением именно византийских строителей: ее происхождение куда более древнее, и она широко применялась в убранстве общественных помещений и личных апартаментов в Древнем Риме. Но только в Византии технологии создания элементов из смальты и принципов их укладки, закрепления на стенах были в первую очередь подчинены метафизическим целям, а уже во вторую – утилитарно-декоративным. Обобщающие суждения об этом высказывают в коллективном труде “Культура Византии” В.В.Бычков (статьи об эстетике Византии), В.Д.Лихачева и О.С.Попова (изобразительное искусство), А.Л.Якобсон и А.И.Комеч (архитектура).
Кафедральный собор Успения в Монреале был построен в конце 12 века и украшен приглашенными Вильгельмом II византийскими художниками. Византия в ту эпоху все еще сохраняла монополию на технологию изготовления смальты и ее укладки на стенах сооружений. Стекло элементов мозаик было разным по цветам; полированным – блестящим или мелкозернистым – матовым. Укладчики мозаик разработали особую технику, учитывающую не только цветовой колорит, линии рисунка, но и угол, под которым маленькие квадратики или прямоугольники смальты укладывались в раствор. Поскольку пространство стен и потолков было огромным, никто из посетителей не различал этих микросдвигов в укладке цветных элементов. А угол укладки играл важнейшую роль, как при поглощении падающего на мозаики света из окон, так и при его отражении.
Со времен Псевдо-Дионисия Ареопагита в византийской эстетике сформировалось особое отношение к свету и цвету. Все мозаики пронизаны светом, сияют, сверкают, поражая своей светоносностью до сих пор. В изображенном на мозаиках нет каких-либо источников света. Но в византийской живописи – как в мозаиках, так и во фресках – существовало несколько способов обеспечивать “светоносность” изображения.
Главная из них – система “золотых” фонов, нимбов и ассиста. Даже в мозаике собора Св. Софии в Киеве различают 16 оттенков “золотой” смальты. Скорее всего, различимость зрения к “золотому” у византийских мастеров была намного выше, нежели у современного человека, и 16 оттенков – далеко не предел. Равномерное золотое сияние, окутывавшее фигуры, переносило изображенное на мозаике событие в восприятии средневекового зрителя в некое иное, далекое от земного мира измерение, в сферу духовных сущностей, реально ее являя в свечении, в “золотом” сиянии. Оно, окутывая представляемое событие облаком ирреального света, удаляло его от зрителей, возвышало над эмпирикой обыденной жизни. В художественной структуре мозаики золото фонов и нимбов подчиняло себе весь цветовой строй реального изображения, выходя при запланированном мастерами оптимальном освещении за пределы стен и купола. Тем самым “золотое” свечение превращалось в символ божественного света.
Так в практике архитектуры и живописи византийцы воплотили важнейшие эстетические постулаты периода патристики. В это время понятие “красоты” постоянно перекликалось с понятием “света”. Это указывает на влияние древнееврейской, неоплатонической, гностической и манихейской традиций. Установив тесную связь между Богом и светом, византийцы констатировали подобное же отношение между светом и красотой. Василий Великий утверждал, что красота есть свет, по сравнению с которым свет солнца – тьма. Высший духовный свет представлялся той полнотой духовности, которая являет собой единство высшей истины, высшего блага и высшей красоты. Только приобщившись к этому “золотому” свету, человек достигает состояния истинного блаженства.
Свет у Псевдо-Дионисия является онтологически-гносеологической категорией. Прежде всего, он связывает свет с “благом”, которое является жизнедательным свойством божества. Свет, по его мнению, “происходит от блага и является образом благости”. Это касается как видимого, чувственно воспринимаемого света, так и света “духовного”. Вся информация в структуре небесной иерархии от небесного чина к земному передается в форме духовного света, который иногда принимает образ видимого сияния.
Световая информация – “фотодосия” (буквально “светодаяние”) – как важнейший посредник между трансцендентным и имманентным уровнями бытия описывается Псевдо-Дионисием с помощью антиномии. На рубеже небесной и земной иерархий “луч фотодосии” таинственно скрывается под разнообразными священными завесами” типа различных, чувственно воспринимаемых образов, изображений, символов, организованных в соответствии с возможностями нашего восприятия. Духовный свет, ему недоступный, составляет главное содержание материальных образов, символов, которые создаются людьми для его передачи, воплощения.
Поэтому “золотой” фон византийских мозаик, с одной стороны, чисто технологически выполнял через реальное сияние, свечение, искрение функцию материализации высшего “духовного” света – то есть устанавливал отношения с ним. С другой же, оттенки желтой смальты, напоминая цветом реальное золото, внушали зрителям через пышность и богатство внутреннего убранства храма идею неразрывной связи Бога и блага, как его атрибута – то есть неотъемлемого качества.
Но есть еще третий компонент в описанной мной реальной ситуации, в которой я впервые пережила то самое “истинное блаженства”, попав в “золотую” светоносность византийских мозаик. Точно также, как имя прилагательное способно выполнять свою предикативную функцию лишь при наличии имени существительного, так и “золотому” свечению мозаик в Монреале для обретения своей символической роли необходим был реальный источник света – свет солнца, проникший в окна купольного барабана и одной боковой стены или, на худой конец, мерцающий свет сотен свечей в вечернее время. Только в этом случае пространство собора оживает, и находящиеся в нем потрясенно созерцают конденсацию “золотого” благосвечения, изливаемого в сосуд церковного здания из иного мира.
Так в византийской традиции мистический “свет” христианского Бога связывается с “золотым” свечением фона на мозаиках, а его блестяще-металлический желтый цвет указывает на цвет дневного солнца. Характерно, в древнерусской традиции красота неразрывно связана с “краснотой”. Это выдает ее происхождение и укорененность в более архаических – языческих слоях коллективного бессознательного: “Ярило – красно солнышко”, “красна девица”. Отсюда и “красно золото”, которое сегодня “материализовалось” в предпочтение россиян к красноватому (со сплавами меди) оттенку ювелирных украшений. Поэтому свет для славянских народов, скорее всего, ассоциируется с красным-багровым солнцем восходов (“красна зорька”) и закатов. Для подобно ориентированного сознания “красота” – не эстетическое качество, а атрибут мифологический системы, в которой “красивое” в первую очередь ассоциируется с “красным” цветом крови как основы жизни.
Естественно, что носители таких неосознаваемых смыслообразующих психологических установок будут трагически подвержены соблазнам утопий и эсхатологий. Как показывает отечественная история, на Руси с патологически обостренным любопытством прислушивались к самым разным утопическим прожектам, страстно желая “начала”. И с не меньшей страстью стремились к катастрофам “конца” века или истории, отвергая освещенное разумом ровное течение жизни.
А поскольку оно для человека всегда было трудно достижимым, то именно мистика света указывает на самые сокровенные таинства христианства. Апология в византийской эстетике “золотой” ауры яркого дневного света как символа присутствия Бога об этом свидетельствует.
И когда современному человеку приходится соприкоснуться со столь изощренной и технически сложной формой символизации в искусстве, то, потрясенный, он утрачивает способность рационализировать наблюдаемое и переживаемое. Я же тогда попыталась охранить от времени чудо мозаик в монреальском соборе Успения многим известным способом: написать стихотворение об этом, которое вошло в цикл об Италии “Смеялись камни”.
*     *     *
Есть сокровенный смысл
в оттенке итальянского золота
— дело не в пробе, химии примесей или сусальности варварства.
Магма — огонь земли — красна.
Эта эстетика отольется исходом ручьев такого же цвета.
Солнце — огонь неба — желток
яйца: из него когда-нибудь жизнь появится.

Здесь забываешь
 оглянуться на каноны Софии 
— киевской ли, константинопольской ли.
До сих пор мозаика дышит 
цветом колосьев пшеницы, двоит надеждой
— отблеском — 
тот — единственный — лик
в наших изрядно потрепанных жизнью лицах,
потных и грязных пылью дорог.
Секрет этого золота до смешного прост.
Мастера знали: солнце любит подглядывать за людьми
 — всë высмотрит в хороводе, лучи
ничего не пропустят в круге пляски “Роза ветров”. Вверху барабан
бьет ритм узких окон. И
светило 
— сегодня, как и всегда — 
нисходило с небес к холодным стенам
из местного базальта,
сияя святостью рукотворного нимба из смальты.

Сицилия, Монреале
М.В. Каменкович (Трофимчик)

Золотая заря. Золотая краска. Смыслы золота.
(Из “Книги Закатов”)

Ну, хорошо, во всех культурах золото всегда имело символическое значение – золотой краской красили ворота в иные, сверхъестественные миры. “Золотая ветвь” и так далее – читали, знаем. Но откуда у золота взялся этот смысл? На этот вопрос ответить не так уж и трудно. Где самый чистый золотой цвет? Где настоящее золото? Не в подземных золотых жилах и не в тиглях. Настоящее золото – в заре, на закате. Первичный золотой цвет – это цвет солнца, которое клонится к горизонту (или поднимается от горизонта, всё равно). Другое природное золото – крылышки некоторых жуков, подземный металл, крупинки золота в золотоносном песке под водой горного ручья, имитация золота в жёлтых и оранжевых цветках и просвеченных лучами осенних листьях – вторичны. Всё это – проекции, воплощения, сгущения. Золото зари – единственное истинное золото. А заря – это когда солнце вблизи от горизонта. Когда оно на уровне наших глаз. Золото – это когда Высшее смотрит нам прямо в глаза. Не на нас, не сверху. А – прямо. И уже не палит, не греет, не шлёт загара. Только смотрит. Золото – знак нашей встречи с Высшим. И солнце – не просто символ Божественного, тут есть какая-то тайна, которую солнцепоклонники пытались разрешить напрямую, разрубив гордиев узел тайны обожествлением самого Солнца, а у нас для руководства есть только слова псалма: “В солнце положи селение Свое, и Той, яко Жених исходяй от чертога, возрадуется, яко исполин тещи путь”… Золото – это цвет встречи и огненного испытания. Именно поэтому фон православных икон – золотой. Наверное, и языческие традиции здесь пришлись к месту, поскольку и в язычестве люди что-то чувствовали и понимали. А золото заката и восхода – это не выдумка язычников, это во все времена – взгляд Высшего в нашу душу, прямой удар в глаза через отверстие, через золотой тоннель солнца. Не видеть этого означает не иметь глаз, а зрячие встречались и встречаются во всех народах и поколениях.
В Баварии, неподалеку от моей нынешней резиденции, есть католический монастырь, при котором существует кружок по изучению православия. Его составляют удивительные люди, влюблённые в восточную церковь. Монахи отвели им небольшое подземное помещение, и члены кружка, среди которых есть и художники, разрисовали стены этого помещения православными фресками, отгородили алтарь и служат там службы по восточному обряду. Так вот, иконы в этой маленькой церкви – замечательные, лица святых – канонически написанные, проникновенные. Но одного только не учли иконописцы-католики: фон этих икон – тёмно-красный, тёмно-зелёный, тёмно-синий, но – не золотой. И это меняет смысл фресок. Цвет встречи, порога, испытания заменяется цветами с иной символикой, и закрытой оказывается дверь в запредельные миры, и святые словно сходят со своих икон и молятся вместе с остальными на каменном полу подземной церкви. Окна икон закрываются, остаются только те окна, которые – в сердце. И купола нет у этой церковки, и не упадёт в окно купола золотой луч. Да ведь, если разобраться, и витражные стёкла наполняют храмы цветами другой символики. Другими смыслами. По-своему каждый из этих смыслов важен. Но золото – король цветов и повелитель радуги. Радуга была дана миру как знак примирения высшего и дольнего. Золото – приглашение дольнего на трапезу к высшему.
Мне не раз попадались на глаза мифологические истолкования сказки о Курочке Рябе и золотом яичке. Но у меня есть и своя собственная интерпретация  этой загадочной притчи. Дед и баба получили в руки – ни за что, ни про что – великий дар свыше: спящую в золотом яйце жизнь иного, духовного  плана, и надо было только терпеливо ждать, пока она вылупится, – и тогда настал бы рай на земле. Но дед и баба попытались использовать небесный дар для привычных, житейских целей – стали колотить по яйцу, видимо, надеясь сделать из него особенно вкусную яичницу (отсюда и поговорка: спутать дар Божий с яичницей). Разумеется, ничего не получилось, баба и дед убедились в практической бесполезности дара и каким-то образом, рассердившись, его уничтожили, или… мы не знаем, что – или. Но вряд ли виновата мышка. Я думаю, что мышку потом выдумали, чтобы свалить вину, вот и всё – чтобы оправдаться перед потомками. Тогда же была выдумана и сказка – замести следы. А чувствуете, каким ликованием дышит сообщение о том, что курочка снесёт деду и бабе другое яичко – простое? В простом – сколько пользы! Я не исключаю даже, что эта сказка – отзвук самооправданий Адама и Евы. Которые должны же были как-то объяснить своим детям, почему их выгнали из рая, и не потерять при этом лица и авторитета. Дед и баба, плачущие над разбитым золотым яичком, – образ наших прародителей, горько плачущих у порога потерянного рая, на пороге которого стоит ангел с огненным (золотым) вращающимся мечом (и Солнце всегда будет напоминать им этого ангела!). И за золотом навсегда закрепляется этот смысл – это догорающий над потерянным раем закат, это рассветная надежда на обретение рая вновь, это Взгляд, Огненное Испытание, Суд, Встреча. То есть – всё самое важное, что только может произойти с человеком, самое дно его подсознания, подкладка всех населяющих его душу архетипов. А любовь человечества к золоту металлическому – не более чем профанация прообраза. Хотя для тех, кто утратил память и ослеп, и профанация – какой-то след, проекция истины. Что-то они всё же помнят, помнят, что золото открывает какие-то очень важные двери, и стремятся туда, и – как их жаль – подобно несчастному царю Мидасу, не могут утолить голод, потому что на земле любое золотое яблоко или золотое яйцо от Фаберже – не более чем грубые модели золотых Плодов Древа Жизни.
Л.Ф.Чертов

Золотое крытие и краски палитры

В палитре средств изобразительного искусства золото, очевидно, самое яркое и ослепительное. Однако оно не входит в палитру обычных красок и не включено в цветовой спектр. Как и полагается благородному материалу, золото сохраняет дистанцию от них и держится обособленно. Оно не позволяет механически смешивать себя с какими-либо красками на палитре, разбелять или затемнять. В отличие от них, оно не может проявляться в большей или меньшей степени, а подчиняется бескомпромиссному принципу "все или ничего". Его золотой блеск может либо быть, либо не быть, не зная никаких переходных состояний. Этот жесткий выбор между "да" или "нет" сохраняется даже там, где золото лишь поблескивает, мерцая на матовом фоне.
Отчужденность золота от цветов спектра буквально бросается в глаза. Оно не может стать рядовым членом какой-либо цветовой гаммы или системы колорита – пусть даже "теплого" и "золотистого". Если оно и участвует в едином созвучии вместе с другими цветами, то только на правах солиста, чей голос не растворяется в общем хоре, или даже в качестве лидера, который властно организует вокруг себя все другие члены цветовой композиции.
Не допуская механического смешения с красками, золото включается в оптическую игру с ними. Оно может едва просвечивать через полупрозрачный слой положенной на него краски, придавая ей ровный теплый оттенок, или, наоборот, само светиться зеленоватым или красноватым оттенком. Богатству красок палитры оно противопоставляет свое многообразие оттенков, свои переходы тона – от слепяще-светлого до глубокого темного – и свои переливы теплохолодности – от холодного лимонного до горячего рубинового.
Отполированная до блеска золотистая поверхность способна отражать опрокинутый в нее мир цвета. Вместе с тем, она и преображает его в мир света, которому только придан тот или иной цветовой оттенок. В свою очередь, зеркальный блеск золота и игра его оттенков поддаются изображению живописными средствами с помощью красок палитры. Мастер живописец заставляет эти краски за счет умелого их сочетания сверкать золотым блеском. Но никакой мастер не может заставить золото имитировать другие цвета. Золото как цвет способно являть зрению только самого себя. Это не мешает золотой линии или золотому силуэту изображать какие-то узнаваемые формы, но лишь – как линии и как силуэту, а не как золоту, то есть не живописным, а чисто графическим способом, абстрагированным от цвета.
Поэтому золото стоит в стороне от средств живописного изображения. Оно органично включается в единую композицию с цветами спектрального ряда лишь тогда, когда эта композиция строится по правилам декоративного искусства, подчиняющего изображение плоскости, а не по правилам искусства изображения объемов в пространстве. Такой общий декоративный строй объединяет золото и другие цвета, например, в мозаиках Равенны, в средневековых миниатюрах или иконописи. Этому декоративному строю подчинены живописные композиции стоявших уже на пороге Возрождения художников Сиенской школы (Дуччо, Симоне Мартини, Пьетро и Амброджио Лоренцетти и др.), где золото продолжает служить фоном, на котором ритмически выстраиваются силуэты цветных пятен, соперничающих с ним своей чистотой и звонкостью. Еще художники кватроченто, владевшие новыми приемами пространственного изображения, продолжали рассыпать золотые вкрапления по всему полю картины – как это делал, например, в своем "Поклонении волхвов" Джентиле да Фабриано, – или даже строить все цветовые пятна вокруг сияющего золотого фона – как в уффицианском "Короновании Марии" у Фра Анжелико.
На переломе изобразительных систем между готикой и Возрождением некоторые художники пытались включить в написанное уже по правилам линейной и воздушной перспективы пространство золоченые детали, выполненные еще в технике средневековых мастеров. Так поступали, например, в начале XVI века живописцы Кёльнской школы, писавшие Алтарь Св.Семейства (музей Валлрафа и Рихарца в Кёльне), или Алтарь Варфоломея (Старая Пинакотека в Мюнхене). И в том, и в другом случае золоченые изображения предметов погружены в среду написанных красками фигур, так что фигуры переднего плана отбрасывают на золотые поверхности свои тени, а "за" этими поверхностями, в глубине голубеют холмы на горизонте. При всем мастерстве живописцев, пытавшихся таким образом включить золото в изобразительную систему светотени и перспективы, оно сохраняет свою чужеродность объемно-пространственному строю изображения. В то время как согласованная работа красок палитры, взятых в строго избранных соотношениях создает иллюзию глубины, изменчивый металлический блеск золоченых деталей выпадает из общего строя, противится пространственной иллюзии и привязывает эти детали их к поверхности картины. Если система светотени, в пространстве изображения соотнесена с внутренним для него виртуальным источником света и независима от изменений реального освещения, то блеск золота, наоборот, зависим от него и вибрирует при малейших изменениях внешнего источника.
Чуждое искусству иллюзорного изображения пространства, золото постепенно вытесняется из станковой живописи. Оно еще может появиться в виде тончайшей паутины линий, изображающих золотое сияние над головами Мадонны, младенца Христа и ангелов в некоторых тондо Ботичелли. Но оно уже немыслимо даже в изображениях золотого дождя в картинах на сюжет Данаи у Тициана или, тем более, в "золотой век" голландской живописи, – у Рембрандта. Живописцы Нового времени полностью отвергли золото как изобразительное средство для станковых картин, сочтя его рецидивом варварских вкусов, не отделявших еще художественные произведения от продукции ремесленников и ювелиров.
Уступая по своим изобразительным возможностям заменившим его в живописи краскам палитры, золото остается, однако, незаменимым и превосходящим эти краски по своей способности к символической репрезентации (не случайно оно так долго сохранялось в живописи как единственное средство изображения нимбов над святыми и божественного сияния). Хотя каждый из цветов спектрального ряда так же связан с комплексом символических значений, только бесконечно изменчивое в своих вибрациях и переливах золото способно богатством и разнообразием зримого плана выражения так хорошо соответствовать изменчивости и контрастности способов его осмысления в плане содержания.
Блестящая золотая поверхность, отражая и преображая свет, принимает на себя вместе с его видимыми свойствами и весь комплекс его символических смыслов. Если в системе мифологических и религиозных представлений свет понимается как символ божественной энергии, то этим же значением наделяется и золото. Как в Древнем Египте, так и в античном мире золото связывалось с обожествленным солнцем. Неоплатоник Прокл считал золото проникшим в земную материю и застывшим в ней солнечным светом. Эта же связь золота с Солнцем сохраняется и в средневековой алхимии, вплоть до Парацельса. Однако, Солнце может восприниматься мифологическим сознанием не только как божество в пантеоне богов, но и как царь, властвующий над другими светилами. Подобным образом и солнечный блеск, переданный золоту, может служить также символом царской власти. Спускаясь все ниже в иерархии символических смыслов, значения драгоценного металла начинают включать в себя и признаки социальных достоинств: знатности, славы, богатства.
Вся эта иерархия символических значений золота может быть и перевернута, если окажется нарушенной граница, отделяющая его от красок, и золотой блеск станет создаваться золотой краской. Последняя вносит в иерархию символов диссонанс и даже нонсенс: "золотая краска" содержит некоторое внутреннее противоречие, вроде "деревянного железа". Призванная казаться тем, чем она реально не является, и создавать лишь видимость драгоценности, такая краска способна не только воспроизвести символические коннотации настоящего золота, но и привнести вместе с ними значения, им прямо противоположные: неподлинность и необоснованную претензию на значительность. Ее блеск начинает тогда читаться как неудачная попытка прикрыть нищету.
Только оставаясь аристократично обособленным от красок, золото может сохранить и свои исходные символические значения.

Л.В. Зубова

Оппозиция “золотой – серебряный”

Цветообозначение золотой и серебряный в контексте творчества М.Цветаевой представляют собой замкнутую бинарную оппозицию, в которой обозначение серебряного маркировано по признаку движения, динамики. Общим семантическим компонентом золотого и серебряного является их блеск, но блеск золота представлен в художественной системе М.Цветаевой как статичный признак, а блеск серебра как признак динамичный. Образы, связанные с серебром – ручьи, скольжение:

Березовое серебро,
Ручьи живые! (И., 203);

В смертных изверясь, 
Зачароваться не тщусь.
В старческий вереск, 
В среброскользящую сушь (И., 201).

Статичный характер золотого цвета обнаруживается в следующих контекстах:

Персефона, зерном загубленная!
Губ упорствующий багрец,
И ресницы твои – зазубринами, 
И звезды золотой зубец (И., 445);

Расскажи, сгорающий небосклон, 
Про глаза, что черны от боли, 
И про тихий земной поклон
Посреди золотого поля (С., 90);

На при – вязи
Реви, заклят:
Взор туп,
Лоб крут,
Рог злат (С., 365).

Очевидно, именно статический признак цветообозначения золотой определяет употребление корня -злат- в сложных словах-композитах – традиционных (“гомеровских”) эпитетах при стилизации: златокудрая Фортуна (И., 65), твоей быстроте златоперой (И., 174), Как лев златогривый (И., 427), Златоустой Анне (С., 90), Юность златорунная (С., 116).
Сравнение сложных слов, содержащих обозначение серебряного и золотого, обнаруживает, что, во-первых, слова с частью сребро- преимущественно окказиональны и используют не традиционные сложения, а традиционную модель сложений, во-вторых, если элемент злато- соединяется только с существительными (перо, грива, уста, руно), то элемент сребро- может соединяться и с глаголами (причастиями): В среброскользящую сушь (С., 204), В лепете сребротекущих ив (С., 196) и др. Такие разные потенции производящих основ злат- и серебр- можно объяснить традиционным представлением о золоте как металле тяжелом и серебре как металле легком (Аверинцев 1973, 47), а также о золоте как о конечной стадии превращения веществ, как идеале вещества, например в средневековой алхимии (Рабинович 1979).
Переносные значения слова золотой связаны у М.Цветаевой прежде всего с солнечным светом, что вполне традиционно в поэзии и восходит к средневековому символизму (Аверинцев 1973, 48-49):

Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли… (И., 58);
Из туч с золотым обрезом – 
Такое – на краснозем (И., 316).

В ряде контекстов золотой цвет – это цвет волос. Вероятно, не следует отождествлять “золотые волосы” с каким-либо реальным цветом – русым, белокурым, рыжим в поэзии М.Цветаевой: в ее произведениях “золотые волосы”, как и “рыжие”, – это условный образ жизненной силы в зените:

Наготою грубой
Дразня и слепя до слез – 
Сплошным золотым прелюбом
Смеющимся пролилось (И., 460);

Золото моих волос
Тихо переходит в седость.
<...>
Горделивый златоцвет,
Роскошью своей не чванствуй (И., 208–209).
В противоположность золотому серебряное связывается со старением, синонимизируясь с седым, что традиционно для языка художественной литературы при обозначении жизненного угасания. Но, несмотря на солнечную символику золотого цвета в мировой культуре и в произведениях М.Цветаевой, “живым” у нее представлен не золотой, а динамичный серебряный цвет. Это проявляется при обозначении волос: старение Цветаева понимает как процесс и форму страдания, т.е. как наиболее интенсивную жизнь, приближающую к пределу и запредельному бытию. С другой стороны, серебряный-седой цвет выражает в произведениях Цветаевой идею бесцветности как отрешения от жизни, и в этом смысле он противопоставлен всем оттенкам красного. Однако противопоставление дается через тождество. В стихотворении “Леты слепотекущий всхлип…” из цикла “Земные приметы” содержатся два традиционных ряда синонимов: один ряд – с общим значением красного цвета, другой – со значением серебряного-седого. Эти ряды пересекаются в общем для них члене – слове сед:
Леты слепотекущий всхлип.
Долг твой тебе отпущен: слит
С Летою, – еле-еле жив
В лепете сребротекущих ив

Ивовый сребролетейский плеск
Плачущий… В слепоткущий склеп
Памятей – перетомилась! – спрячь
В ивовый сребролетейский плач.

На плечи – сребро-седым плащом
Старческим, сребро-сухим плющом
На плечи – перетомилась! – ляг, 
Ладанный, слеполетейский мрак

Маковый…
– ибо красный цвет
Старится, ибо пурпур – сед
В памяти, ибо, выпив всю – Сухостями теку.

Тусклостями: ущербленных жил
Скупостями, молодых сивилл
Слепостями, головных истом
Седостями: свинцом (С., 196).

Слово красный, центральный член синонимического ряда маковый – красный – пурпур, является общеязыковой доминантой ряда, интегрирует и нейтрализует в себе градационные признаки соседних членов на общеязыковом уровне, противопоставляя ряд маковый – красный – пурпур прямым, перефрастическим и метафорическим обозначениям мрака.
Однако в исходном для ряда сочетании мрак маковый слово маковый как элемент оксюморона в художественном тексте называет тот же цвет уже не в противопоставление мраку, а в отождествлении с ним через коннотацию мак – сон – забвение – смерть. Слово пурпур, обозначающее красный цвет в его максимальном проявлении, связано через культурную традицию с символикой царской власти и, окказионально, со старостью, приближением к смерти, мраку через обесцвечивание максимально красного: ибо пурпур – сед. Таким образом, Цветаева показывает, что за пределом максимального лежит его противоположность – ничто, принадлежащее вечности, наполненное смыслом предыдущих состояний и страстей и освобожденное от них. В данном случае градационный ряд синонимов с обеих сторон окружен антонимами, синонимические и антонимические отношения между словами перекрещиваются, обнаруживая единство противоположностей и переход количественных изменений в качественные как основу развития и как катарсис.
Словом сед синонимический ряд со значением красного цвета соединен с рядом, имеющим общее значение серебряного цвета, представленного образной динамикой водного потока: слепотекущий – сребротекущий – сребро-седым – сребно-сухим. Если динамика одного ряда связана с превращением цвета в бесцветность, то динамика другого – с превращением образа влаги в образ сухости, в результате чего слово сед вбирает в себя оба признака – обесцвеченности и обезвоженности. Синкретизм слова сед сформулирован в оксюморонном сочетании сухостями теку и развит конкретизацией этих “сухостей”, имеющий, в свою очередь, обобщающий член: последнее слово стихотворения – свинцом. В этом слове сконцентрирован образ превращения живого в неживое и в цветовом плане (интенсивный и статичный серый цвет) и в осязательном (максимум отвердения). Кроме того, в стихотворении имеется градационный ряд звукообозначений: всхлип – в лепете – плач, и слово свинцом в результате развития этого ряда наполняется смыслом ‘выстрел, прекращающий жизнь’. Взаимное обогащение членов градационных синонимических рядов различительными признаками каждого из этих членов становится стилеобразующим фактором того понятия, которое не может быть выражено одним словом.
Прилагательное серебряный и в других произведениях употребляется при обозначении страдания, включая и его высшее проявление – смертную муку: 

На лице его из воску –
Как серебряная россыпь,
Как серебряные слезки, –

По лицу его из воску –
На все стороны – полоски –
Струйки светлые – текут (И., 367),

Утром молодого пастора
У органа – мертвого нашли
На лице его серебряном
Были слезы. – Целый день
Притекали данью щедрой
Розы из окрестных деревень (С., 93).

Это значение реализуется у Цветаевой через традиционное обозначение слез серебряными (общеязыковое значение: 'блестящий, отражающий свет' – МАС). Однако максимализм цветаевской образности приводит к тому, что серебряным называется и лицо; в сочетании На лице его серебряном слово серебряном означает уже не столько 'со следами слез’ или даже 'залитое слезами', сколько 'запечатлевшее страдание и поэтому излучающее сияние святости'.
Именно серебряный цвет более определенно, чем все остальные, связывается со звукообозначением в общенародном языке и в языке художественной литературы: МАС приводит звуковое значение слова серебряный – 'мелодично-звонкий, высокого тона (о голосе, смехе)' даже без пометы “перен.”. Появление звукового значения у слова серебряный реализовало языковую тенденцию к синестезии – комплексной экспликации разнородных чувственных представлений. Возможно, здесь сказывается и рудимент древнего синкретизма в названии ощущений, поскольку звуковое значение слова серебряный, вероятно, изначально прямым образом связывалось со звуком изделий из серебра.
Связь серебряного звука с серебром-металлом может явиться основой поэтического образа:

Имя твое – птица в руке,
Имя твое – льдинка на языке.
<...>;
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту (И., 92);

На белом коне впереди полков
Вперед под серебряный гром подков!
Посмотрим, посмотрим – в бою каков
Гордец на коне на красном! (И., 440).

Сохраняя древнюю связь между разными значениями слова серебряный в одних случаях, М.Цветаева в других случаях опережает языковое развитие переносного значения. Если в сочетании серебряный бубенец еще можно видеть относительное прилагательное, хотя речь идет, несомненно, о звучании этого бубенца, а в сочетании серебряный гром подков отражено переходное состояние из относительного прилагательного в качественное, то следующем контексте качественное значение уже полностью оторвано от относительного и, более того, является предпосылкой и условием образования качественного наречия с той же основой: 
Серебряный клич – звонок.
Серебряно – мне – петь.
Мой выкормыш! лебеденок!
Хорошо ли тебе лететь? (С., 54)

Оппозиция “золотой – серебряный” является темой и композиционной основой стихотворения, в котором Цветаева говорит о самой себе:

Между воскресеньем и субботой
Я повисла, птица вербная.
На одно крыло – серебряная,
На другое – золотая.

Меж Забавой и Заботой
Пополам расколота, –
Серебро мое – суббота!
Воскресенье – золото!

Коли грусть пошла по жилушкам,
Не по нраву – корочка, –
Знать, из правого я крылушка
Обронила перышко.

А коль кровь опять проснулася,
Подступила к щеченькам, –
Значит, к миру обернулася
Я бочком золотеньким.

Наслаждайтесь! – Скоро-скоро
Канет в страны дальние – 
Ваша птица разноперая – 
Вербная – сусальная (С., 129)

Биографическая точность (М.Цветаева родилась 26 сентября 1892 года, в ночь с субботы на воскресенье) становится в этом стихотворении основой моделирования лирического “я” Цветаевой. “Серебро” здесь прямо связывается со страданием, “золото” – с радостью. В семантическом сближении серебро мое – суббота, воскресенье – золото “серебро” и “суббота” представлены как понятия динамические (суббота – переход от будней к празднику), а “воскресенье” и “золото” – как понятия статические (воскресенье – кульминация праздника).
Для понимания этого стихотворения в системе творчества М.Цветаевой важно учесть и мифологический смысл дней недели в истории культуры. После принятия христианства на Руси суббота интерпретировалась как языческий, а следовательно и греховный, праздник в противоположность христианскому, установленному в честь воскресения Христа. Так, в образной системе Кирилла Туровского, выдающегося проповедника и писателя XII века, понятия язычества, Ветхого завета, субботы, греха, зимы и неверия соединены в одной развернутой метафоре и противопоставлены христианству, воскресению, весне и вере вообще (Кирилл Туровский 1956, 46-47). Для Марины Цветаевой, противостоящей стереотипам, по-видимому, был важен и этот аспект в предпочтении субботы воскресению, серебра золоту. Существенно и то, что в мировой культуре серебро символически связано с луной, золото – с солнцем (Аверинцев 1973, 48), а образ луны, представляющий лирическое “я” Марины Цветаевой, выполняет важную моделирующую функцию в ее творчестве (Фарыно 1981, 31-32).
Глубокие корни двойственной символики золота сказываются в этимологическом родстве слов золото и зло (Буслаев 1887, 86). Она нашла свое отражение в переносном словоупотреблении и во фразеологии: образ золота лежит в основе положительной оценки – золотые руки, золотой характер и в основе отрицательной – золотая молодежь, а также в фольклоре и мифологии: в сказках золото приносит несчастье, золото охраняется змеем (Буслаев 1887, 86). В поэзии М.Цветаевой несомненно присутствуют все коннотации, которые слова золото и серебро получили в истории развития культуры и языка, однако представляется существенным, что у Цветаевой негативная семантика золота и золотого цвета связывается со статикой в противоположность динамике серебряного цвета (видимо, поэтому золотые купола церквей Цветаева обычно называет не золотыми, а червонными – И., 79, 83, 104). Существенно и то, что изменчивость, динамика – одно из важнейших качеств лирического субъекта поэзии М.Цветаевой.

Сокращения

И. – Цветаева М. Избранные произведения. М.; Л., 1965
С. – Цветаева М. Сочинения: В 2 т. М., 1980. Т. 1.
МАС – Словарь русского языка / Под ред. А.П.Евгеньевой: В 4 т. М., 1981-1984.

Литература

Аверинцев 1973 – Аверинцев С.С. Золото в системе символов ранневизантийской культуры // Византия. Южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа / Отв. Ред. В.Н. Гращенков. М., 1973.
Буслаев 1887 – Буслаев Ф.И. Народная поэзия: Исторический очерк. СПб, 1887.
Кирилл Туровский 1956 – Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // Труды отдела древнерусской литературы Л., 1956. Т.12.
Рабинович 1979 – Рабинович В.Л. Превращения черного дракона // Рабинович В.Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979.
Фарыно 1981 – Фарыно Е. Из заметок по поэтике Цветаевой // Marina Cvetaeva. Studien und Materialien. Wiener Siawistischer Almanach. Wien, 1981. Bd 3.

Б.Ф.Шифрин

О синестетических аспектах эпитета “золотая”
 (в связи со статьей Л.В. Зубовой)

1. Несмотря на многообразие значений, слово сохраняет целостность – не за счет какого-то семантического инварианта, но как символ и как нечто, воспринимаемое органически. Органика восприятия обеспечивается синестезией. Гастон Башляр, размышляя о формах вчувствования в воздух, цитирует Кольриджа: вид голубого неба “это, скорее, ощущение, нежели визуальный объект, или же, скорее, это окончательное слияние и полное единство ощущения и зрительного впечатления”.I

2. Анализируя оппозицию “серебряный” – “золотой” в контексте стиля М.Цветаевой, Л.В.Зубова обнаруживает глубокий факт: подобная оппозиция динамически зависит от синестетических ресурсов каждого из сопоставляемых слов. “Серебряный” воспринимается в двух регистрах: характеризует и окраску, и звучание. Напротив, “золотой” не имеет устойчивой акустической отнесенности (хотя окказионально может прилагаться и к звуку). Подобная синестетическая асимметрия членов оппозиции тематизируется (в рамках стиля или идиолекта, на уровне фразеологии и т.п.) и тем самым преобразует семантику слов. Поскольку звук речи (голос) может описываться как серебряный, возникает коннотация золота с молчанием.
Приведенное наблюдение хочется обсудить подробнее, а отчасти и уточнить. Синестетические ресурсы “золотого” во всяком случае не менее богаты, чем ресурсы “серебряного”, – но они другие. Это расхождение не является сугубо психологическим фактом – оно имеет семиотические последствия.

3. Можно начать с общеизвестного. Цветовую гамму принято проецировать на температурную шкалу. Серебряный – это цвет холодный. Золотой же может быть горячим (огненным), теплым, нейтральным, холодным (см. статью С.В.Чебанова в настоящем сборнике).
Легенды и сказки приписывают некоторым людям способность угадывать (чуять, ощущать) металлы под землей, находить клады, в особенности золотые. Это мыслится как дар ясновидения, как причастность тайне. Представляется орган, улавливающий невидимые излучения, или же орган, сканирующий поверхность с помощью собственного невидимого света, проницающий ее.
На самом деле, для мифологического сознания тут нет противопоставления (известное уподобление глаза и солнца). В этом отождествлении могут фигурировать не два участника, а три, что заставляет нас переосмыслить и само понятие синестезии – это приблизительный концепт, за которым стоит архаическое ощущение связи, родства, некой единой соединительной ткани. Если зрение является и ощупыванием, то принадлежит ли это виртуальное щупальце, вытянувшееся за пределы зрачка, человеку? Или оно принадлежит вещи, источнику света? Что же касается глаза и солнца, то третьим здесь является искра, – искрящийся воздух это и филиал глаза, и филиал солнца. Синестетический момент искрения ощущается в слове “золотистый”.

4. Визуальность не является простым качеством, но, – в диапазоне всевозможных событий и впечатлений, – уже представляет собой синестетический комплекс. Ослепительный блеск говорит не о видении, а необходимости отказа от него, – с объекта акцент переносится на глаз, который подвергается опасности, испытывает боль и т.д. Глаз становится органом слепоты.
Чувства информируют человека о соседствующих с ним объемах и поверхностях. Сопутствуя эпитету “золотой” (или “золотистый”), представления об агрегатных состояниях субстанций неизбежно апеллируют к осязанию или к иным чувственным интуициям. Вещество предстает как твердое, или в виде струй, жидко-расплавленное (с разными степенями густоты и вязкости). Вязкость же ощутима, прежде всего, как тягучесть, как особое темпоральное переживание. Строки О. Мандельштама:

Золотистого меда струя из бутылки текла 
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела...

А еще субстанция может оказаться чешуйчато-слюдяной или ворсисто-шероховатой, в виде пыли, роя, пара, тумана, лучей, гаснущих и растворяющихся в вышине искр, некоторого рассеянного свечения. Может оказаться пламенем свечи или его отблеском, полусумраком, фоном, уходящим в темноту.
Летучесть или тяжесть. Кстати сказать, искристость и ослепительность присуща и явлению серебряного, серебристого; но летучесть, отношения с эфиром иные: идея полета – серебряная. В ослепительной белизне можно различить и золотые, и серебряные, и голубые вспышки. Чувство полета иногда становится доминантой синестетического комплекса – трудно не вспомнить здесь о сказке-притче Ричарда Баха: “Джонатан Ливингстон Чайка”II.
Золотой может фигурировать не только как атрибутивный признак, но и сочетаться с тем или иным предикатом, специфицирующим явление.

Поверхность отливает золотом.
Золото блестит, поблескивает, сверкает, искрится, светится, сияет.

На самом деле здесь уже подразумевается определенное “агрегатное состояние”, характерная фактура поверхности и т.п. Зеркало не сверкает и не искрится, скорее – блестит (не блеском стекла, но именно зеркальным блеском).

5. Мераб Мамардашвили, размышляя о природе психоанализа, отмечает особые потенции блеска – вступая в соединение с какими-то мимолетными впечатлениями, блеск (или лоск, глянцевый отблеск) способен маркировать их и, тем самым, так сказать, упаковывать материал памяти в подсознание.III По мысли Мамардашвили, на субстрат детского переживания иногда наслаивается некое иное впечатление – возникает образование типа чемоданного слова (холостяпа). Это патогенное образование глубоко уходит в недра сознания, но иногда один из компонентов сочетается с чувством блеска, и предстает поэтому несколько акцентированным. Тут-то и начинается работа психоаналитика.
Привлекает в этом анализе то, что он психолингвистичен. Синестетические комплексы возникают не как “прямое слияние разнородных перцептивных образов”, но только при активном вмешательстве слова (или его элементов). Язык не просто опосредует  органику синестезии, – он является фактором порождающим. Уместна следующая аналогия. Картина внутренних органов человека, получаемая по данным поглощения излучений (вне оптического диапазона) на экране томографа предстает визуально. Но этот инструментальный проницающий орган всецело базируется на перерабатывающем сигналы математическом алгоритме, а картина является компьютерной (условной!) экранизацией. Таким образом, мы имеем дело с синестезией второго, третьего и т.д. порядка – фонетические сближения, коннотация не только слов, но и ритмов играют здесь принципиальную роль.
6. Целостная интуиция золотого пытается выразить себя, ссылаясь на такое переживание, как прислушивание к пульсации. Сердцебиение и пульсация – чувствования, которые приходится выражать на языке других систем восприятия: громкий или тихий звук ударов сердца, бегущий зигзаг на экране кардиографа.
Павел Флоренский сопоставляет переживания зари вечерней (золото заката, “ликование сверкающего таинства ухода”) и зари утренней – он ищет объединяющий ритм, волнение, позволяющее душе ответить звучанию духовному. Эссенциальным моментом этого духовного вчувствования  оказывается даже не причастность заре, а причастность загорающейся звезде в двух ее обликах – вечернем (Геспер) и утреннем. Эта пульсация мира может быть услышана только сердцем как органом духовной синестезии. Услышать звук – значит отозваться. Это – точный физический факт (резонанс как сущность акустики), угаданный чувством пульсации.

Но не одному “победившему” сияет эта Звезда: в слабом и грешном сердце она также мерцает и лучится; как лампада теплится под сводами его, в таинственной полумгле и сумраке его пространств <...>. Гулкие переходы наполнены реющим звуком: словно бьют свои удары бесчисленные маятники. Как в мастерской часовщика, нагоняют и перегоняют друг друга неисчислимые ритмы, сплетаются и расплетаются <...>. Сердца всех существ пульсируют в этих недрах. Тут, от мглы и лучей рождаются все вещи мира. Тут ткется, из ритмических колебаний, быстрых и медленных, глухих и звонких, из гулов и пещерных отзвучий, – живой покров, что называется Вселенной. Сюда, в утробу земли, сбираются и звездные токи, огустевающие в драгоценные камни. Тут-то, под пещерными сводами сердца, и воссиевает звезда утренняя.
П.А.Флоренский, “У водоразделов мысли” IV

К этому можно добавить, что колокольный звон воспринимается не как адресованный слуху: не ухом слышат, а принимают всеми фибрами души.

7. Сердцебиение как феномен рождения мира: пульсация микрокосма тождественна пульсации Космоса. Но по Флоренскому это – не что иное как  рождение речи, слова, фонемы! Ведь речь у него идет о ритме и метре, о ткущемся покрове (тексте), о звуках звонких и глухих, о гуле и отзвучиях (что и составляет пра-материю стиха).
Пульсация интерпретирует рождение и уход как два мгновения жизни. Между тем, звук можно гипотетически представить и вне потока речи. Нечто возникает, нарастает, исчезает.
Слаженное усилие органов речи, рождающих отдельный звук – иногда – в ущерб свободе дыхания (в предчувствии удушья).
Крупный (“переживаемый”) план произносимого звука, синестезия артикуляции – символические предпосылки поэтической фоносемантики. Осмысленность звука в ней – не научный факт, но идеологическая основа поэтических практик (коннотации на базе фонетических подобий, анаграммы, паронимическая  аттракция).
На морфологическом уровне эти практики могут упаковывать и распаковывать слова по “чемоданному принципу” (сдвигология или лингвопластика), гнать вдоль строки морфологическую волну. В этом случае (следуя замечаниям п. 5) можно заключить, что текст подразумевает восприятие, переменное по степени синестезии; инициирует виртуальные органы чувств. В частности, фонетически мотивированное усмотрение тайны (утаивания) и истаивания в слове “золотая” делает актуальной интуицию вслушивания (паузы, умолкания, немотствования). Обретающееся не здесь или не полностью здесь – тот, та, оттуда – вообще предполагает некое дополнение к визуально данному: голоса за холмами.
Полифоносемантическое вслушивание в имя “золотая” составляет сюжет одного из стихотворений петербургского поэта Александра Горнона. Приводим фрагменты этого уникального текста. В авторском понимании единицей членения речи является не слово, а квазиморфема или фоносема. Этот момент мы обозначаем с помощью не-грамматических (окказиональных) дефисов.

Служит вечеря – тайне
где меня как гарсон
стол
накрыло страданье
на двенадцать персон 
<...>
Золо-тай-я-ма-не-та   
проб-ка-зна-ка-кого?
Схватки этого света
само-родки того.

“Золотая” как вечернее (уходящее в тень) явление и сияние тайны, некое истаивание на грани – здесь противопоставлено эмблематической явленности (металлическая пробка на бутылке – иллюзорно-золотая). Каламбурное соединение казны и знака. Украшенность портупей и типографских изданий, тиражированность ассигнаций (это – в предшествовавших строфах). Но, возможно, и жизнь, не понятно от чьего имени говорящая. Я – на границе: тайны, истаивания и ямы. Противопоставление того и этого. Свет (золотой блеск) в трех видах – грубо-присутствующего этого, истаивающего на грани – и того, потустороннего. Поэт – тот, кто приходит оттуда. То, что взято оттуда, выразить нельзя. Там оно рождается само. Самородок не знак и не изделие, для чего-то предназначенное. Здесь – родовые схватки. Метафора рождающегося поэтического слова. Фоносемантический мотив: повторяющееся “та” – усиливающее оттенок нездешности в характеристике “золотая”.
В тесноте поэтической строки слово не просто получает окказиональные смыслы, но получает их в составе окказионально деформированных способов восприятия мира. Эта деформация имеет многообразную (в частности, фонетическую) обусловленность и является эффектом строки и контекста в целом. Этот аспект смысла не может быть сохранен при переводе на другой языкV.
Вопрос о синестезии не укладывается в рамки семантики или стилистики. Но постановка его как чисто психологического – в отрыве от воспринимаемого текста – была бы непродуктивной. Представление о человеке как о существе с виртуальными органами восприятия, список которых принципиально открыт, придало бы проблеме необходимую свободу моделирования. К такому эксперименту не готов ни быт, ни язык. Он фундирован системой феноменологических осей, порожденной реальным разделением органов чувств. В какой мере мы имеем тут дело с универсалиями и в какой проявляется лингвистическая относительность – вопрос трудный. Но то, что отдельным языковым играм и практикам, идиолектам и стилям отвечают специфические органы восприятия (вторичные, порожденные техникой в широком смысле слова) – можно принять без особых натяжек. Остается вопрос другого порядка – вопрос об эвристических ресурсах такой антропологической рефлексии.

Примечания

I. Башляр Г. Грезы о воздухе. М.,1999, С. 215 – 221.
II. Одна из основных тем сказки Ричарда Баха – ступени дематериализации как знак совершенствования Джонатана. При достижении высших ступеней телесные оболочки заменяются сиянием. К мотиву серебряного Бах присоединяет мотив золотого: золотые блики солнца и золотистые глаза чаек.
III. Выходящие на поверхность ассоциативные детали – носители блеска – могут быть использованы как своего рода ключи для распаковки. Мамардашвили иллюстрирует свой тезис одним эпизодом из романа Пруста. – См.: Мамардашвили М. О психоанализе. Лекция.// Логос, № 5 (1994), С.123-140.
IV. Флоренский П.А. У водоразделов мысли. Т.2. М.,1990, С.20.
Традиционный эпитет к Гесперу (вечерней Венере) – золотой. У Пушкина находим римский вариант Веспер:
В голубом небесном поле
Светит Веспер золотой
V. Этот аспект ощутим в замкнутых синтаксических конструкциях формульного типа, например, в наименованиях (товарных марках): “Золотой ярлык”, “Ява золотая”.
В последнем названии обнаруживается анаграмма (по своему оформлению близкая к палиндрому: буквы а и я повторяются, но в обратном порядке). Этим второе слово оказывается специфически привязанным к первому и деформированным. В нем усиливается категорийное значение рода, поддержанное и омофоническим сближением ‘Ява – Ева’. Ложная этимология Ява – явь (явная) также оказывает влияние на то, какие аспекты значения выходят на первый план в окказиональной семантике слова “золотая”.

А.Д. Ярмоленко

“Золотая пропорция” и 
солярный универсум Древнего Египта

Среди многих царств оставивших блистательные следы в истории цивилизации, исключительное место принадлежит Древнему Египту, памятники которого сегодня привлекают и не оставляют равнодушными всех, кто может оценить их по достоинству. Трудно перечислить составляющие разнообразие культуры Египта: его астрономических наблюдений, календаря и письменности, религии и символов власти, достигнувших исключительного блеска. Среди них можно выделить составляющие солярного универсума, где фараон считался сыном Божества ослепительного и грозного, сострадающего и недостижимого.
Солнечная тема находит свое выражение в многочисленных образах и атрибутах власти. Это, например, ритуальный жук-скоробей, страшный и грозный змей – Уреус, золотые телец и овен, отмерившие примерно четыре тысячелетия до эры рыб, и другие животные. Из множества имен, характерных для божества, можно выделить Атум и Ра, обозначающие Солнце в фиванской традиции (Фивы око Ра). Фоном, обозначающим невидимое и небесное, выступает Амон, контрастирующий сияние Ра. Солнечный бог – повелитель сущего, демиург и первый фараон, сострадающий и жестокий, мечет стрелы жизни как олицетворение принципа: “Даю, чтобы ты дал”.
Наряду с религиозными символами и атрибутами власти до нашего времени дошли и золотые, божественные пропорции предназначенные для воплощения египетского канона прекрасного: рельефов, архитектуры, скульптуры, предметного окружения и мебели. Древнеегипетский канон, как и пропорции, выражает солярный культ как символ. Есть и иной символ, выражающий круговорот солнца и исключительный смысл ритуальной чистоты, – символ Анх.
Эллины, следуя во многом и используя Золотое сечение Древних Египтян, создали свои культовые постройки, в частности, гипефральный храм с использованием курвотуры для Гелиоса и Аполлона. Есть упоминания и о восхождении духа к солнечному лучу в час Ампир, по клубам дыма и, наконец, о плаванье в золотой ладье, символизирующей перемещение Солнца по небосводу.

Литература

1. 	Корсетовцев М.А. Религия Древнего Египта. – М.: Наука, 1976.
2. 	Тураев Б.А. Древний Египет. – СПб: Александрийская Библиотека, 2000
А.В.Крусанов

Спор “Золотой Явы” с “Золотой Яффой”
(по материалам старых газет)

В конце 1920-х годов на излете НЭПа в Одессе частным предпринимателем производилась суррогатное кофе “Золотая Ява”, упаковка которого имела товарный знак, утвержденный ВСНХ СССР. Нашлись конкуренты, наладившие производство аналогичного суррогата, пущенного в продажу под названием “Золотая Яффа”. Это и послужило основанием для конфликта.
Владелец производства “Золотой Явы” подал в суд на производителя “Золотой Яффы” с требованием запретить последнему использовать название “Золотая Яффа” на том основании, что “товарный знак на упаковках этого кофе почти аналогичен с товарным знаком кофе “золотая Ява”, как по звучанию, так и по рисунку”, а также потребовал изъять из обращения все коробки “Золотой Яффы” и возместить убытки.
Адвокат ответчика доказывал, что товарный знак “Золотая Яффа” по рисунку и форме настолько отличается от товарного знака “Золотой Явы”, что спутать их невозможно.
Поверенный истца настаивал, что товарный знак “Золотая Ява” зарегистрирован в ВСНХ и, следовательно, истец вправе требовать запрета на использование сходных знаков.
Окружной суд Одессы признал, что товарные знаки на упаковке кофе “Золотая Ява” и “Золотая Яффа” являются сходными и одинаково звучащими, и постановил запретить выпуск кофе под названием “Золотая Яффа”. Однако владелец “Золотой Яффы” перенес дело в Верховный суд, и последний отменил решение окружного суда на том основании, что не было проведено специальной экспертизы, которая бы установила тождество товарных знаков.
Дело было передано для вторичного рассмотрения в тот же окружной суд при другом его составе.
Газеты не освещали дальнейшего развития судебных разбирательств – окончательное решение суда погребено где-то в одесских архивах. Но каково бы ни было решение повторного суда, проиграли оба предпринимателя: руководство страны к этому времени уже приняло первый пятилетний план и перенесло споры в иную плоскость. Первая пятилетка, предусматривающая социалистическую реконструкцию народного хозяйства, уничтожила частное предпринимательство. Одной “Золотой Явой” и одной “Золотой Яффой” стало меньше.

А.В. Гогин

К проблеме онтологических оснований феномена амбивалентности: "золотая"

Может быть, это точка безумия,
Может быть, это совесть твоя –
Узел жизни, в котором мы узнаны
И развязаны для бытия.
Осип Мандельштам

1. Давно замечено, что архетипически насыщенные образы, как правило, амбивалентны. К их числу относятся образы золота и золотой. Например, золото  это и золото церковных куполов и "золотой телец" маммоны, огонь  это и языки пламени Св. Пятидесятницы и адский пламень геенны, мудрость  это и непосредственное, детски-наивное целомудрие девы и искушенная, лукавая мудрость змия. Как же получается, что древо одного и тоже того же образа, например, образа "золотой", может давать такие столь несхожие плоды как навозная жижа и драгоценные сокровища, символически выраженные блеском благородного металла? Не претендуя на исследование самого древа, сделаем попытку пробного прикосновения к онтологическим корням феномена амбивалентности.
2. Мир, в котором мы живем, с полным правом можно назвать зоной неопределенности. И неопределенность эта, как верно подметил еще Гераклит Эфесский,  извечно интригующая, напряженная неопределенность поединка.
Быть или не быть? Банальный вопрос принца датского точно, однако, выражает суть происходящего: наш мир не присутствует и не отсутствует  он становится. Открытый вопрос становления как раз и является порождением сложной игры взаимных влияний бытия и небытия  равномощных фундаментальных начал, образующих два естественных полюса сферы наличного существования.
3. Основной вопрос онтологии можно сформулировать следующим образом: что первично (образует фундамент наличного существования любой вещи)  бытие или небытие?
Вопрос этот отнюдь не праздный. Тот или иной вариант ответа на этот поистине гамлетовский вопрос определял и определяет основу мировоззрения целых эпох. В самом деле, если мы положим в основу существования любой вещи небытие, то это будет означать ее принципиальную бренность, эфемерность: любая вещь возникает из небытия (ее никогда не было), существует и рано или поздно исчезает в небытии (ее никогда не будет). Противоположная позиция  полагание бытия в основу наличного существования ведет к признанию субстанциальности (неуничтожимости) любой вещи: любая вещь возникает из бытия (она всегда была), существует и рано или поздно исчезает в бытии (она всегда будет).
От чего же зависит решение столь серьезного вопроса, как основной вопрос онтологии?
Мы полагаем, что основной вопрос онтологии, т.е. вопрос о первичности бытия или небытия, не является вопросом теоретическим  это вопрос практический. В сфере наличного существования, в самом праксисе повседневной жизни идет упорная борьба бытия и небытия за инициативу в процессах становления данной вещи. С этой точки зрения сфера наличного существования предстает как арена борьбы за субстанциальность (способ увековечивания), как перманентный кризис, в процессе которого осуществляется инициация вечности того или иного типа для каждой вещи или класса вещей. Таким образом, можем заключить, что упомянутый выше открытый вопрос становления, конституирующий сферу наличного существования, является вопросом о становлении типа вечности для каждой вещи, и вопрос этот действительно открыт на протяжении всего времени ее наличного существования.
4. Возвращаясь к началу данного сообщения, можем сделать вывод: феномен амбивалентности, сопровождающий архетипически насыщенные образы, является выражением того факта, что стоящая за ними реальность представляет собой зону неопределенности в той мере, в какой указанные образы в отнологически концентрированной форме репрезентируют мир, в котором мы, собственно, живем.
Приложение

С.В.Чебанов 

 Семинар по биогерменевтике 
Санкт-Петербургского Союза ученых.
Историческая справка.

Этот текст касается предыстории и истории семинара, который ныне существует как “Семинар по биогерменевтике” Санкт-Петербургского Союза ученых.
Занятия биологией, начавшиеся лет в пять, соединившись с интересом к философии и математике, привели меня в старших классах школы к тем областям биологического знания, в которых результаты появляются не в ходе лабораторных исследований, а в ходе размышлений, или, как принято образно говорить в физике, открытия в которой делаются на кончике пера.
Чаще всего такие открытия осуществляются с использованием математики, что и определяет существование многочисленных дискуссий о соотношении теоретического и математического естествознания (физики, химии, биологии). В физике этот вопрос решен на основании закрепившихся традиций различения этих дисциплин, в биологии же он был осознан как проблема в конце 60-ых годов ХХ века и остается предметом обсуждений.
В качестве примеров теоретико-биологических открытий можно привести следующие. Так, Якоб фон Икскюль (кстати, автор одной из первых книг под названием "Теоретическая биология") осознал, что организм живет не в физических пространстве-времени, а в особом, свойственном только ему мире – умвельте, что открыло путь к эмпирическому исследованию умвельта различных организмов. Другим примером являются исследования Эрвина Бауэра, пришедшему к заключению о том, что термодинамически живой организмам находится в состоянии устойчивого неравновесия, на основании чего им была разработана математическая модель термодинамики живого. Еще одним примером является уравнение ("закон") Харди - Вайнберга, описывающее устойчивое распределение разных состояний одного гена (аллелей) в свободно скрещивающейся популяции.
При более свободной трактовке к теоретической биологии относят все важнейшие обобщения биологии – представление об эволюции и ее механизмах (эволюционную теорию), учение о приспособленности организма к условиям обитания (теорию адаптации) или учение об индивидуальном развитии организмов (теорию онтогенеза), так что вся биология оказывается в значительной мере перекрытой такими "теориями". Все эти проблемы и оказались в сфере моих интересов, определили поступление в 239-ую физико-математическую школу.
Однако, еще раньше, в средних классах школы я приступил к созданию и осуществлению специальной программы собственных занятий, ориентированной на преодоление существующего в биологии антропоцентризма – познавательной установке, при которой особенности каждого живого организма рассматриваются как ступени на пути к появлению венца творения – человека. Поэтому профессиональное освоение биологии началось для меня с занятий низшими организмами – водорослями, грибами, лишайниками.
В связи с этим для меня важной точкой в предыстории Семинара была заметка в журнале "Юный техник" за 1968 год о школьнике Калеви Кулле из Тарту, который написал работу о лишайниках рода Cladonia в Эстонии. Я же в то время, занимаясь в Клубе биологов нынешнего Дворца творчества юных, изучал лишайники Карельского перешейка. Поэтому между нами завязалась переписка.
Потом, в январе 1970 года, Калеви приезжал в Петербург, а я в августе, после моего поступления на биолого-почвенный факультет университета, ездил в Тарту. Знакомство с ним было для меня очень существенно, поскольку я вышел на круг моих ровесников из Тарту, которые интересовались теоретическими проблемами биологии, в то время как в Петербурге таких единомышленников не было.
Впрочем, некоторое движение происходило тогда и в Петербурге. Так, в 1970 году Андрей Петрович Перевозчиков, тогда очень молодой человек, на ученом совете биофака выступил в порядке дискуссии с сообщением, в котором говорил о соотношении различных типов биологической организации в контексте проблем морфологии и системного подхода, доминировавших тогда в мышлении. Кроме этого изолированного выступления, мне вспомнить почти нечего.
Нужно, правда, сказать, что в то время в Петербурге существовала одна совершенно уникальная вещь, которую практически никто из студентов не мог оценить. На биологическом факультете Борис Петрович Токин читал замечательный курс, единственный по существу теоретический курс за все время обучения, который назывался "Введение в биологию". Он строился вокруг проблем и идей, возникших в биологии начала ХХ века, и на их основании в нем рассматривались перепевы более позднего времени, такие как, теория систем или проблемы самоорганизации.
Не без влияния курса Б.П.Токина в 1971-72 годах на втором курсе биофака несмотря на неподходящую для этого обстановку сложилась группа студентов, склонных к теоретизированию. К началу 1972 календарного года можно отнести появление Семинара по теоретической биологии, который, естественно, в совершенно изменившемся виде, и стал нынешним Семинаром по биогерменевтике.
Исследовательский семинар в его российском виде – достаточно характерный феномен русской интеллектуальной культуры, истоки которого можно проследить еще в ХIХ веке. Такие семинары могут быть чрезвычайно разными по форме проведения, но всегда это неформальные объединения профессионалов (часто – разных специальностей), которые собираются вместе для разработки профессиональных проблем независимо от своей ведомственной принадлежности. Формально такие семинары открыты для всех, но реально существуют довольно сложные процессы отборы участников, способных к осуществлению совместной интеллектуальной деятельности. Семинары обычно проходят в весьма неформальной атмосфере, обсуждение на них идет "невзирая на лица", хотя обычно в таких семинарах и есть неформальные лидеры и авторитеты. Получилось так, что наш семинар занимался формами организации таких семинаров как специальной содержательной проблемой. Формы и его организации также значительно менялась за прошедшую четверть века.
Ядро семинара составляли студенты кафедры генетики. Среди них был чрезвычайно своеобразный человек Сергей Марфин, работавший после университета в отделе генетики Института ядерной физики (в Гатчине) у И.А.Захарова, а позже полностью порвавший с наукой. Затем Гена Толчков – насколько я знаю, сейчас он работает в Риге в каком-то медицинском институте. Далее, это был Коля Камышев, генетик поведения. Последнее, что я о нем знаю, – он работал в лаборатории генетики поведения Павловского института в Колтушах. Очень активен был Александр Боголюбов, студент матмеха и вечернего биофака. Он некоторое время назад защитился в Новосибирске как доктор физ.-мат. наук и работает в Ботаническом институте, в лаборатории геоботаники. В семинаре участвовал Валентин Сапунов, тоже студент-генетик, занимавшийся поведенческим контролем мутагенеза, ныне доктор биологических наук, член Петровской академии наук, ушедший сейчас в занятия криптобиологией.
Среди этих людей была еще одна очень своеобразный студент-генетик Д. Он развивал идеи достижения человеческого бессмертия – идеи в общем очень интересные, но явно сильно детерминированные личными проблемами (прежде всего, его волновало бессмертие собственных очень пожилых родителей). Он настойчиво занимался геронтологией, но кончил тем, что просто взял палаш и начал грабить инкассаторов для того, чтобы уехать в Швецию и там организовать институт геронтологии. Кажется, на третьем или четвертом инкассаторе его взяли. Он был квалифицирован как невменяемый и выслан к своим родителям в провинцию.
Тогда (как и сейчас) в сферу семинара было вовлечено человек 30-40, в основном в Петербурге, но на заседаниях обычно присутствовало от 5 до 10 человек.
Что обсуждалось? – Прежде всего, это были вопросы, которые можно отнести к сфере математической биологии. Участников семинара привлекали либо математические модели в популяционной биологии, физиологии, генетике, либо сама форма теоретизирования в биологии. Идеал теоретического знания в физике был чрезвычайно явным и привлекавшим к себе очевидное внимание.
Круг интересов семинара определил и многочисленные контакты с Биометрическим семинаром О.М.Калинина, который проходил сначала на математико-механическом факультете, а позже (вплоть до настоящего времени) – на факультете прикладной математики. Биометрический семинар существовал к тому времени уже около десяти лет. Отношения с ним были чрезвычайно своеобразны, поскольку войти в семинар Калинина с ходу было практически невозможно. Для того чтобы просто понять, что происходит у Калинина, освоить сложившийся на его семинаре язык и систему представлений, необходимо было регулярно посещать его в течение 2 – 3 лет. Практически все, кто попадал на наш семинар в этот период, проходили через калининский семинар, хотя там и не задерживались.
С семинаром Калинина для нас связан и приезд Александра Александровича Любищева в Петербург в весеннем семестре 1972-го года. Тогда были устроены лекции А.А.Любищева в ЛО Института математика АН, на матмехе и примате университета. Порою эти лекции перерастали в публичные дискуссии, например, с P.Л.Бергс Л.H.Гумилевым, в которых принимал участие и наш семинар. Это событие дало сильный толчок нашим штудиям, хотя на тот момент постоянных отношений ни с Гумилевым, ни с Любищевым, ни с Берг не сложилось, а контакты оставались опосредованными через семинар Калинина.
В 1972 году весь костяк семинара был на летней практике на Ворксле, где наша работа проходила довольно интенсивно, уже вполне регулярно, практически в круглосуточном режиме. Как раз там мы получили весть о кончине Любищева. Примечательно, что сам Любищев высказывал мнение, будто у теоретико-биологического движения (в частности, у теоретической систематики) в России нет будущего. На молодежь он, как видно, не рассчитывал.
Через семинар Калинина в 1973 году у нас завязались контакты с P.Л.Берг, которая проявила интерес к нашему семинару, однако они длились не долго – только до эмиграции Раисы Львовны, что, однако, успело вызвать недовольство биометров с биофака (Н.Ростова).
С весны 1975 года в Тартуском университете стали проводиться Эстонские весенние школы по теоретической биологии. 
Школы по теоретической биологии – форма довольно продолжительной научной конференции (от недели до двух: в СССР форма конференции не могли быть более 3 дней, более длительный срок разрешался только для школ-семинаров, что и определило название данной формы работы), на которую собираются участники из какого-то достаточно большого региона и в неформальной атмосфере занимаются своими профессиональными делами. Для маститых ученых и студентов (или даже школьников) предусмотрены разные формы участия в научной программе, однако по сути научных проблем они общаются, невзирая на различие рангов и статусов. Толчком к проведению таких Школ и в Эстонии, и в тогдашней РСФСР (Москве, Ленинграде) стали Симпозиумы по теоретической биологии, проведенные в конце 60-ых – начале 70-ых годов К.Уоддингтоном с математиками Э.Зиманом и Р.Томом, биологами Б.Гудвином и Г.Патти (труды первого симпозиума были изданы в СССР – "На пути к теоретической биологии", М., 1970).
К этому моменту в Тарту сложился Кружок по теоретической биологии "Дук-дук". На 1-ую Эстонскую весеннюю школу по теоретической биологии в 1974 году смог попасть только я, и это стало для меня заметным событием. С этими весенними школами и тартуским кружком был связан следующий этап развития семинара.
В самом конце того же года через тартуский кружок мы узнали о том, что в Москве в 1975 году прошла Школа по теоретической биологии, организованная недавно возникшей в Московском университете Группой теоретической биологии "". Ее руководителем был А.П.Левич. Несмотря на то, что все сроки подачи заявок прошли, двое участников нашего семинара – А.Г.Боголюбов и я – оказались в конце января 1976 в Институте биологии внутренних вод (ИБВВ РАН – пос. Борок, Ярославской области) на том мероприятии, которое получило впоследствии название 2-ой Всесоюзной зимней школы по теоретической биологии.
Участниками Школы были и сотрудники ИБВВ. Среди них следует особо отметить Владимира Леонидовича Кожару – специалиста по классификации почв. С ним, несколько позже (с конца 70-ых до второй половины 80-ых годов) связано формирование классификационного движения в бСССР, в котором активно участвовал и наш семинар, и семинар по семиодинамике, комиссия по математическим методам в биологии МОИП и многие другие организации.
Среди лекторов Школы было много ярких ученых, с некоторыми из которых сложились плодотворные отношения на многие годы – Ю.А.Захваткин, С.В.Мейен, Г.Е.Михайловский, В.В.Налимов и другие. На школе же выяснилось, что семинары, подобные нашему, есть не только в Тарту, но и в Москве, Киеве, Воронеже, Донецке.
Стало возможным говорить о создании некоторого всесоюзного объединении групп теоретической биологии и этим стал активно заниматься А.П.Левич. Пожалуй, на 1976-78 годы приходится максимум межрегиональной и междугородной консолидации. Организация зимних школ (о некоторых из них подробнее ниже) велась тогда совместными усилиями нескольких групп; при этом стал резко повышаться статус каждой из них.
Единственная легальная организационная форма, которая тогда была возможна, состояла в регистрации групп через студенческие научные общества и советы молодых ученых, которые были подчинены комитетам комсомола. Первой организационной структурой, которая была создана в течение 1976-77 года, и просуществовала до 1979 года, был Союз групп по теоретической биологии при Всесоюзном совете молодых ученых ЦК комсомола.
Составной часть этого теоретико-биологического движения была и легализация нашего семинара. В качестве первого формального руководителя семинара (до этого вопрос о формальном руководстве не стоял, а руководитель просто избирался нами) стал A.Г.Боголюбов. Несколько позже была создана Комиссия по теоретической биологи НТС Минвуза СССР. Состав этой комиссии был очень необычен для того времени – она состояла не из старцев, а из людей, многим из которых не было и 30 лет.
Внутри семинара в это время шли очень жесткие дискуссии о направлениях работы: выбор стоял между углублением в математическую биологию, как того хотел А.Г.Боголюбов, ориентацией на традиционные эмпирические исследования, поддерживаемой В.Б.Сапуновым, и обсуждением методологических проблем биологии, которые более всего меня и интересовали. Нужно было балансировать, и это балансирование порождало много споров и конфликтов.
Сейчас ясно, что причина конфликтов была сугубо советская. Ведь почему бы было не устроить несколько семинаров и спокойно действовать? Но семинар по самой своей природе должен быть некоторым публичным действием, для которого был необходим официальный статус. Неофициальный же домашний семинар в 70-ые годы (во второй половине) был достаточно серьезным криминалом. Мы вынуждены были делить между собой единственную приемлемую "крышу", поэтому наши дискуссии и имели подчас явно скандальный оттенок.
Были и другие важные события этого периода. При участии семинара в 1977 г. была проведена школа по теоретической биологии в Кондопоге, а затем, через год, в Эстонии, состоявшаяся из двух частей: первую готовил Левич в пос. Вийтнa, а вторая часть была проведена в Тарту по нашей инициативе. Эта вторая часть получила название объединенной рабочей встречи "Биология и лингвистика". Были подготовлены к изданию и труды этой Встречи (с иллюстрациями М.Златковского), которые, к сожалению, по условиям советского времени так и не вышли в свет… В ней участвовали такие видные ученые как Б.М.Гаспаров, Ю.А.Захваткин, Э.А.Зеликман, Ю.А.Лабас, Ю.М.Лотман, С.В.Мейен, В.В.Налимов, Ю.А.Шрейдер, В.В.Хлебович и др. Для меня это был старый сюжет, интересовавший меня с начала 70 годов (с бесед с М.А.Бородиной – создательницей ареальной лингвистики) – параллелизм языковой и биологической организации.
Итогом этого этапа стало то, что было заполнено практически все пространство проблем, которые обсуждаются и до сих пор. Был осуществлен критический обзор разных версий и концепций теоретической биологии. Позже Валера Дымшиц обозначил итог этой деятельности как ответ на вопрос о том, "какие бывают теоретические биологии?".
Важным событием для дальнейшего становления семинара явилось то, что в 1979 году зимняя школа была проведена полностью силами Семинара. Она проходила в Приозерске и была посвящена проблеме биологических полей. На ней, в частности, были Л.Н.Гумилев и Н.A.Козырев, которые оставили свой яркий след. Стало ясно, однако, что со стилистикой семинара они не совместимы.
Организация этой Школы потребовала определенного искусства. Дело в том, что избранная тема притягивает маргиналов – авантюристов, шарлатанов, "рерихнувшихся" и рехнувшихся. Процедура отбора докладчиков и проведения заседаний позволяла практически отсечь такую публику и вместе с тем не вызвать обвинений в идеализме со стороны властей.
Приблизительно в это время (в 1977-79 годах) на семинаре появился Илья Дворкин. Он разрабатывал проблему значения различающего в различении, на основании чего рассматривал генерацию натурального ряда чисел в их арифмологическом (как интенсиональной диалектики различения понятийных структур) понимании. На этом основании он разрабатывал проблемы морфологии растений – триаду "корень – стебель – лист", различение планов строения классов покрытосеменных, теоретико-эволюционные категории и т.д., которые необходимы для создания биоцентристской морфологии. С этой целью было введено, в частности, представление об автомодельных симметриях, на основании которого совместно с Вадимом Каймановичем разрабатывались приемы описания формы пластики листа (по инициативе Л.Ю.Буданцева - нынешнего директора Ботанического института РАН). Велась и работа по использованию представлений создаваемой рефлексивной логики в биологии.
Илья привел на семинар Юру Курикалова, который привнес на семинар обсуждение проблем синергетики в таком ее понимании, которое могло бы быть дано Тейяром-де-Шарденом, но в православной традиции. Зимой 1978-79 года в семинар вошел А.П.Сопиков, который внес свою линию. Особо плодотворного контакта с ним, на мой взгляд, у семинара как целого не получилось. Тем не менее, им, человеком внешним по отношению к теоретической биологии, был поставлен сакраментальный вопрос о том, что же такое жизнь, и что биологи думают по этому поводу. Оказалось, что биологи на эту тему не думают вообще ничего. Поставлен был следующий вопрос: если жизнь – это что-то особенное, то в чем особенность и специфика биологического знания? Эти вопросы, так или иначе, остались и потом они явились базой для работ в течение нескольких лет. Именно за это время была сформулирована концепция биоцентризма, отвечающего на вопрос, что есть специфика живого и каковы могут быть специфические способы работы с ними.
Из интересных событий этого времени надо отметить вхождение в семинар Валеры Дымшица, Вадика Каймановича, Саши Гогина и Саши Авакумова; немного раньше появился Женя Крупицкий. Сложилось ядро семинара – примерно 10 человек, очень разных по стилю и жанру. Семинар был тесно связан в своей работе еще с пятью или шестью группами, поэтому его участники встречались временами чуть ли не ежедневно. Семинар по теоретической биологии был только одним звеном в этой системе семинаров.
Женя Крупицкий был первым, кто попробовал поставить делопроизводство семинара, привести в порядок его документы. Надо сказать, что документов сейчас существует огромное количество, почти все они несистематизированы. Это документы самого разного толка: протоколы, присутственные листы, программы работ, годовые отчеты, публикации семинара, публикации о школах.
В каком-то отношении это время было самым плодотворным и самым показательным периодом существования Семинара.
Заметным событием было и знакомство с Калининградской группой, которое произошло на школе в Рыбном (1980). На горизонте появился Виталик Савицкий, который позже перевелся из Калининградского университета в ЛГУ, а в Петербурге специализировался по генетике. С его подачи мы занимались различными сюжетами, связанными с поведением и его генетической детерминацией.
Итак, на мой взгляд, к 1979 г. семинар вошел в самостоятельное русло своего развития и стал достаточно заметным явлением, с которым уже надо было считаться как с таковым. Поэтому вокруг него стали происходить характерные для того времени истории.
Отношение к семинару стало довольно резко меняться. Поскольку семинар существовал при студенческом научном обществе биофака, у него был куратор. Кураторы менялись, как перчатки: никому с семинаром иметь дело не хотелось. Дело было в том, что сотрудники биофака очень боялись того, что на семинаре могут получить распространение "псевдонаучные взгляды" (под этот ярлык тогда подпадало практически все, что не укладывалось в господствующую парадигму), которые опозорят Ленинградский университет и их лично. В итоге существование Семинара здесь стало почти невозможным, причем именно тогда, когда он вошел в силу.
Кончилось это все довольно печально. Как я потом узнал по неофициальным каналам, в конце 1980 года С.Г.Инге-Вечтомов, тогдашний зав. кафедрой генетики и декан биофака, с подачи Андрея Козлова (сейчас довольно известного в городе человека, который занимается исследованиями вируса СПИД) решил наш Семинар как-то устранить, и сделал это очень интересным образом: Семинар преобразовали в семинар Ученого Совета под руководством тогдашнего парторга Н.В.Глотовa. Повысили статус. Соответственно, планы работы семинара и основные докладчики стали утверждаться Ученым Советом, и семинар стал неинтересным. 
Более благоприятные условия для теоретико-биологических штудий были в это время в Москве. Поэтому все то, что было сделано к тому моменту, было заявлено в моем курсе лекций, который был прочитан в Московском обществе естествоиспытателей в 1981 году.
В сложившейся же в Петербурге ситуации при содействии С.В.Мейена его коллега, директор Ботанического музея (ныне – и всего Ботанического института РАН) Л.Ю.Буданцева принял нас в Ботаническом музее, где мы и базировались до 1992 года – до регистрации при Санкт-Петербургском Союзе ученых. В это время организационными делами семинара стал заниматься Алеша Оскольский.
Уйдя в Ботанический музей, мы в большой мере замкнулись на себя. Словесные баталии на семинаре в Университете проходили на достаточно широкой публике: у нас часто появлялись новые студенты и гости, которым надо было каждый раз объяснять, что здесь происходит. В Ботанический же музей стали ходить только те, кто уже все понимает, то есть человек 15 – 20. Разговор стал вестись уже абсолютно на "птичьем языке" без всякого сопротивления со стороны участников. Мы уже редко обращались к основаниям, а погрузились в обсуждение нашей специфической проблематики – проблемами биоцентризма (специфики постижения жизни растений, животных, микроорганизмов), а позже – и жизни вообще. Эта проблематика была труднодоступной для новичков. Становилось понемногу ясным, что семинар представляет собой некое параллельное движение не просто в биологии, а вообще в культуре. Участники Семинара из "любителей" ушли в "профессионалы". Движение стало самостоятельным и самодостаточным.
Такая эзотеpичность привела к определенному жанровому и содержательному кризису, поменявшему облик семинара. Уже с середины 80-x годов нас все больше стало тянуть в штудии культурологических предпосылок биологии, возник большой интерес к наработкам философской герменевтики и философской феноменологии. Фактически в это время поменялся сам идеал теоретизирования: от математики мы перешли к феноменологии и герменевтике живого (биогерменевтики). Такая крупная мутация (точнее, наложение, двух) случилась приблизительно в 1986-88 году и такое положение определяет и нынешнее состояние семинара. Суть их заключается в следующем.
Во-первых, стало понятным, что исследование основ биоцентризма выводит на обсуждение того, что есть жизнь вообще. Так начали обсуждаться проблемы витацентризма, постигающего жизнь космоса, минералов, социума, литературы и т.д. Оказалось, что эта проблематика не очень привычна для старых участников Семинара, что привело к определенной внутренней переориентации участников. Появились и новые участники (Н.А.Абельская, О.В.Беляков, А.В.Мошков, А.А.Стекольников) и активные гости, например В.А.Щербаков. Интересными работами этого периода был анализ представлений о жизни Григория Паламы (О.В.Беляков), анализ соотношения организма и жизни (С.В.Чебанов, О.В.Беляков, А.А.Стекольников), на основании которых было проведено различение процессов трупообразования и смерти.
Во-вторых, в это время актуализировался интерес Семинара к вопросам интерпретации – к тому, что на Семинаре стало обозначаться как биогерменевтика и герменевтика биологии. Интерес к этой проблематике оказался столь высоким, что при регистрации как подразделения Союза ученых Семинар получил название Семинара по биогерменевтике. В тоже время эта проблематика последнее десятилетие привлекла значительный интерес во всем мире, однако, под другим названием – биосемиотика. Ныне ежегодно проводится несколько заметных международных научных встреч по этой проблематике. В последние годы работы Семинара по этой тематике, как и вообще работы российских биосемиотиков вызывают значительный международный интерес. Готовится Русская сессия по биосемиотике.
В эти работы оказались вовлеченными и некоторые участники теоретико-биологического движения.
В Тарту подобной проблематикой занимается Калеви Кулль, который в это время активно сотрудничал с Ю.М.Лотманом, а позже стал профессором отделения семиотики Тартуского университета.
В Москве, после того, как А.П.Левич стал вплотную заниматься проблемами времени и отошел от организации теоретико-биологических школ, теоретико-биологическая деятельность продолжалась под руководством А.А.Шарова, который организовало ее в форме группы по биосемиотики. Им было организовано и две школы по биосемиотики в Сушнево (1989, 1990). Позже эти школы были продолжены школами, организованными нашим семинаром.
В это время О.В.Беляков начал систематическую обработку, описание и компьютеризацию архива Семинара.
Примерно с 1998 г. происходит значительное изменение состава участников Семинара – происходит возвращение старых участников, появляются новые. Заметный вклад в работу Семинара вносят инженер-физик Ю.С.Музалевский, физиолог И.Б.Птицына, художник, в прошлом физик, Т.М.Решетникова, семиотик и художник Л.Ф.Чертов.
Вновь стала активно обсуждаться медицинская проблематика, что привело к выделению специального семинара по лечебным практикам. Это направление работы активизировано д.м.н., профессором-ревматологом, Президентом антиревматологической ассоциации “Антира” А.А.Крелем.
В этом новом положении (в котором мы пребываем до сих пор) семинар осуществил какие-то некоторые крупные акции, которые реализуют внутреннюю логику его развития. Таковы конференция "Идеи целостности в современной биологии" (1989); школы по теоретической биологии "Биология и мир культуры" (1991) "Личностное знание в биологии" (1992); "Спекулятивная биология человека" (1993), "Глобальный экологический кризис: существует ли он и как его встречать" (1994), "Средства представления биологического смысла" (1995).
В 1996 г. была проведена совместно с Институтом национальной модели экономики (президент – В.А.Найшуль) школа "Теоретическая биология и теоретическая экономика". Такая тематика определена тем, что за последние годы две Нобелевские премии по экономике отметили работы, в которых использовался биоморфный подход к решению экономических задач.
В 2000 г. проведена школа “Мир путешествий. Мастерство путешествий”, посвященная рассмотрению путешествий как метода постижения.
Заметным событием были также конференция “Животные и растения в культуре” (СПб, 1995) и рабочая встреча “Новые представления о природе запахов” (СПб, 1998).
Определенные изменения стиля и характера деятельности последних лет связаны с изменением возможностей. Так, активные участники Семинара стали публиковать большее число своих работ, обросли собственными лабораториями и организациями, стали активнее участвовать в общественной жизни и заниматься преподаванием.
В определенном смысле можно сказать, что та деятельность, которой они занимались два с половиной десятилетия как маргиналы, стала респектабельной и академичной, обеспечивая им и соответствующий социальный статус. Но возникшие тем временем финансовые проблемы привели к тому, что попасть на какую-нибудь научную встречу в России оказывается сложнее, чем в Европу или Америку. Все больше становится ясна и культурологическая направленность Семинара. Так, Н.А.Абельская говорит: "Ну почему это теоретическая биология или биогерменевтика? Это просто хорошая культурология!". 
Наконец, следует отметить, что после 1991 года стало понятным, что Семинар (а в особенности, вся упомянутая система семинаров в целом) являлся по сути дела формой альтернативного высшего и послевузовского образования. Не случайно, что в постсоветское время участники и активисты семинара стали инициаторами организации новых учебных заведений и исследовательских центров (Петербургского Еврейского университета, колледжа “Земля и Вселенная”, Высшей религиозно-философской школы, философско-культурологического центра “Эйдос”).
Подобные изменения требуют от Семинара постоянного самопереопределения, в известной мере он стал существовать как невидимый колледж.
Как и прежде, Семинар открыт для сотрудничества со всеми заинтересованными лицами.
Адрес для переписки: 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., д.5, Союз ученых СПб, Семинар по Биогерменевтике. E-mail:  chebanov@sc2747.spb.edu
http://www.gypsymoth.ento.vt.edu/~sharov/biosem/chebanov/cheb.htm
Сведения об авторах

Абельская Наталия Абрамовна – психолог, редактор журнала “PR-Диалог”.
Березовчук Лариса Николаевна – кандидат искусствоведения, доцент, старший научный сотрудник Российского института истории искусств.
Вышенская Татьяна Давыдовна – кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Ботанического института Российской Академии наук.
Гогин Александр Владимирович – кандидат философских наук, доцент Санкт-Петербургского государственного технического университета, член философско-культурологического исследовательского центра "Эйдос". 
Дымшиц Валерий Аронович – доктор химических наук, преподаватель Европейского университета в Санкт-Петербурге.
Зубова Людмила Владимировна – доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета.
Израилевич Григорий Александрович (1924-1999) – художник-авангардист, член Союза художников (с 1968 г.).  
Жуков Леонид Борисович – директор Института по связям с общественностью (Москва).
Каменкович (Трофимчик) Мария Владимировна – поэт, переводчик, лингвист (Регенсбург, Германия).
Крусанов Андрей Викторович – историк, биогеохимик, сотрудник Российской национальной библиотеки.
Мартыненко Григорий Яковлевич – доктор филологических наук, профессор кафедры математической лингвистики филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета, лауреат конкурса Марио Ланса.
Седов Александр Евгеньевич – доктор биологических наук, ведущий научный сотрудник Института истории естествознания и техники Российской Академии наук (Москва).
Парачев Александр Михайлович – кандидат психологических наук, физик.
Уголев Дмитрий Александрович – доктор технических наук, ведущий научный сотрудник Института эволюционной физиологии и биохимии им. И.М.Сеченова Российской Академии наук,   профессор Международного университета семьи и ребенка им. Рауля Валленберга. 
Чебанов Сергей Викторович – кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Санкт-Петербургского Союза ученых, член Института национальной модели экономики (Москва), консультант Института эволюционной физиологии и биохимии им. И.М.Сеченова Российской Академии наук.
Черниговская Татьяна Владимировна – доктор биологических наук, профессор кафедры общего языкознания филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета.
Чертов Леонид Файбышевич – кандидат философских наук, преподаватель Детской художественной школы № 1 Санкт-Петербурга.
Шифрин Борис Фридманович – кандидат физико-математических наук, доцент Санкт-Петербургского Государственного Университет Авиационного Приборостроения.
Ярмоленко Александр Дмитриевич – архитектор, преподаватель Санкт-Петербургской Государственной Художественно-промышленной Академии.